Я умер и переродился шаманом-травокуром

Он поравнялся с молодыми людьми спустя пару секунд и, едва их не задев, запорхнул в поместье, словно птица.

В последний момент редкие, оставшиеся на стоянке любопытствующие сумели отпрыгнуть ото входа и пропустить не поддающуюся никакому сравнению, прекрасную во всех отношениях карету, запряжённую двенадцатью белыми, идеальными, будто Витрувианский человек, лошадьми, вперёд.

Сей изумительный, будто французский заварной крем, шедевр даже нельзя было припарковать: экипаж остановился посреди стоянки, не имея возможности никуда повернуть или проехать из-за количества запряженных в него лошадей, и перегородил собой весь выезд.

С козел великолепной кареты бойко слезло двое галантных, дивно одетых кучеров, и вместе эта волшебная парочка принялись разворачивать, начиная от выхода с кареты и заканчивая входом в Разумовский дом, красный персидский ковёр. За этой процессией безмолвно наблюдала раскрывшая рты охрана.

Дворяне застремились к карете, чтобы выразить почтение неизвестному богачу, но путь им внезапно перегородил малюсенький блондинчик.

Карапуз доложил, что кому бы то ни было запрещено приближаться к божественной карете и должно сохранять рядом с ней почтительное расстояние в три шага. А иначе, — на этих словах блондин достал мушкет, — подошедшего ждёт смерть на месте.

Как только все приготовления были сделаны, из кареты вышел прекрасный молодой человек царского вида. Он величаво ступил на выстланный специально для него ковёр и начал продвигаться ко входу мелодичным анданте.

Если бы по прошествии недели зрителей этой роскошной процессии повели бы на допрос и спросили бы, как выглядел тот расточительный незнакомец, подкативший к дому Разумовского на самой дорогой карете в мире, они бы хором ответили: «Не помню! Знаю только, что этот зеленоволосый тип был исключительно хорош собой и носил самый дорогой костюм в городе! Погодите... Да, да, он зеленоволосый!»

Но вернёмся к странному гостю, решившему одарить своим присутствием умирающий бал Разумовского: несравненный мужчина, в, несомненно, отличных трусах, приблизился к двухстворчатым дверям дома и обескураженной охране, которым строго-настрого запретили впускать кого-либо без приглашения.

— Э... у... приглашеньице, сударь! — бугай в европейских одеждах чуть не с валился незнакомцу в ноги. — Прошу простить, что я посмел это попросить, но, поймите, я всего лишь скромный служащий, а вы, о, вы, у вас наверняка есть...

— У меня ничего нет.