Тропами тьмы

– Но позвольте поинтересоваться, только не серчайте, об условной фразе, которую вы должны мне сказать, госпожа Сельба, чтобы забрать принадлежащее вам добро. А то, как бы путаницы не вышло. Сами знаете, всякое в жизни случается – и личину можно одеть и морок навести. А я не молод уже, и каждый так и норовит обмануть пожилого человека. – Лепрекон излишне горестно вздохнул и, словно сова, сверкнул плошками глаз.

«Как же, прям совсем старик, так я и поверила!» - усмехнулась про себя эльфийка и, взглянув на откормленную до шарообразного состояния кошку скряги, которая готова была от усердия протереть собою королевские сапоги до дыр, усмехнувшись, произнесла:

- Марыська не любит мышей, Марыська любит теплое молоко.

- Хорошо, госпожа, - удовлетворенно произнес Брюзга и вышел из комнаты.

- Эх, Марыська, Марыська, - усмехнулась Эйриэн, беря кошку на руки.

Фраза была глупой, смешной и нелепой, но так уж вышло, что именно эта глупость и была тайным паролем королевы к сокровищам, накопленным ею в качестве королевской вестницы.

Главными условиями, при составлении ключа были следующими – фраза должна быть короткой и такой, чтобы сам антиквар мог легко её запомнить. Когда антиквар диктовал эти свои условия, так вышло, что её величество смотрела в тот момент на толстую упитанную кошку Брюзги, лакающую молоко из блюдца и совершенно не задумавшись, произнесла сию бесхитростную реплику. Но антиквар со всей серьезностью отнесся к словам девушки и принял их за условный ключ, а зеленоглазая бестия не стала разубеждать его, благоразумно решив, что если кто-то вдруг решит воспользоваться её личиной однажды, то ключевую фразу ни за что в жизни не отгадает – такую нелепицу и специально не придумаешь.

Спустя пару стрелок Брюзга вернулся с бутылкой довольно приличного вина и бокалом, налил гостье густого красного напитка, нижайше испросил разрешения подождать, пока он будет разбираться с её заказом и вновь вышел.

Эйриэн понюхала вино, пытаясь распознать букет и, оставшись довольной запахом, принялась его медленно потягивать под неприлично-громкое мурлыканье Марыськи, достойное больше рыка льва.

Процентщик вернулся ровно через двадцать стрелок, что засвидетельствовали часы тонкой гномской работы, висящие над столом напротив стула посетителя. Он нес в руках великолепное черное седло, украшенное серебряными узорами, достойное самой королевы, кому оно, в принципе, и предназначалось. Через шею полукровки была перекинута уздечка ничем не уступающая седлу.