Пепел Предтеч

Память о предке, запертая в теле наследника. Память, что обрела свою волю и личность. Личность, что взяла в свои руки бразды, овладев телом носителя, как своим.

Стереть эту память — это всё равно, что пытаться вычерпать решетом воду. Сколько её не стирай — я приду вновь, поскольку моя память хранится в псионической сети, недоступной для чужой власти. Можно сколько угодно очищать в моём мозге нейроны — они заполнятся вновь информацией, идущей извне.

— Этого... не может быть, — замотал головой Михаил, отступая от меня назад, будто в суеверном страхе.

Почему-то изнутри меня поднималось странное веселье. Смеялся даже не я — Антон. Смеялся внутри меня кто-то другой. Шут? Нет. Смеялся Антон, но немного иной — более старый, проживший своё.

— Ты действительно стёр меня, Михаил, — безмолвно ответил я, не пошевелив при этом губами. — И я вернулся, путешествуя памятью сквозь пустоту. Можешь собой гордиться — до тебя это не удавалось ещё никому. Ты — лучший телепат из всех, что я до этого видел.

— Но... как? — пробормотал он, продолжая разглядывать меня в некоем страхе, будто я правда мог сейчас от него защититься. Но мои руки и ноги были всё так же скованы, а тело не слушалось волевых повелений.

Я с трудом сфокусировал на нём взгляд, пытаясь что-нибудь разглядеть сквозь плотную пелену, и внезапно вздрогнул, как от укола в затылок. Я осознал, что я где-то уже видел его — Пыль-пробуждённого с голубыми глазами, и зачёсанными назад русыми волосами. Михаила Захарова, псиона неопределённого возраста, который сбился уже даже со счёта, сколько ему было лет.

***

Далёкое прошлое

— Библейские сюжеты окружают нас даже сейчас, Миша, ты не находишь? — я заговорил. Мои губы двигались свободно, хотя грудь вдыхала воздух с трудом.

Старость не радость. Я уже давно говорил, и утомился. Разговор ни о чём — привычный для меня разговор, который успокаивал и будоражил воспоминания.

Напротив меня сидел мой пра-правнук. И я... никогда бы не мог подумать, что однажды доживу до того, чтобы так вести беседу со своим настолько далёким предком.

— Ты так любишь об этом поговорить, дед, — Михаил устало усмехнулся, и почесал задумчиво гладко выбритый подбородок. Его кожа была бледной и не знала лучей тёплого солнца. Длинные русые волосы вились в беспорядке и ниспадали на плечи.