Душа темнее ночи

Он прибыл в древнее королевство, бежав прочь от лжи и позора на родине, и вступил в орден, чтобы служить и защищать. Пока орден не пал. Отныне он - Леонхард, Безымянный палец, верный служитель Розарии, Матери перерождения, древней богини, лишенной языка за своего первенца. Для неё он собирает "трофеи", ей он теперь служит. Как и Хейзел. 

Девушка перестала смеяться, заметив, что её коллега мрачно молчит. Конечно, она догадывалась, кем он был. Слишком характерный клинок он прятал под плащом - серповидное лезвие-полумесяц на крестовидной гарде меча, серебристый металл, отливающий синевой в безлунную ночь.

Впрочем, у неё были свои счёты со Стражами. Давние и очень личные. Не все были согласны с тем, что Стражи защищают только членов ордена. Многие люди даже не подозревали, что под защитой находятся только заключившие договор. И многие обиделись. А когда орден пал, его члены разбрелись, кто куда.

– И ты ждёшь последних праведных рыцарей, защитников слабых, чтобы отомстить? – теперь голос Леонхарда звучал глухо и немного зловеще. Хейзель плотнее сжала рукоять кнута. Драки она не желала, все-таки Леонхард – серьёзный противник. 

– Нет, месть – это слишком давнее, я её уже переросла. Я принесу Госпоже их языки и получу двойную плату! Ещё немного, и я смогу переродиться.

– Снова? – Леонхард покачал головой. – Ты ведь знаешь, чем это закончится. Оно того стоит? 

Хейзел взорвалась – в левой руке засияло пламя. 

– Да! Оно того стоит! Прожить ещё одну жизнь, получить новый шанс! Ты сам разве не за тем пришёл к Розарии? Не для того, чтобы избавиться от этой надоевшей маски? Хотя да. Ты же принц, тебе не понять, какого это – всю жизнь мечтать о чем-то другом, о другой жизни, переродиться во что-то новое! 

Она сжала кулак, гася начавшее было расти пламя, и двинулись глубже в болото, не оглядываясь на собеседника.

– Вообще-то я знаю, какого это…

Хейзел оглянулась, но в тени гигантских деревьев никого не было. Не было и следов под ними в мягкой земле. Как будто тут никто не стоял. Как будто не было. 

Коварная топь затягивала и не отпускала из своих объятий, словно кошмарный сон.