Девять жизней Кота Баюна. Летопись 1. Крадущийся в ночи. Дети подлунного света

Нос втянул аромат ночной прохлады, с выдохом отпуская сознание ночного охотника, который, не обремененный телесной оболочкой, тут же понесся вперед и одновременно в разные стороны, изучая и обнюхивая, забираясь под каждый пень и скользя по стволам деревьев, облизываясь на птичьи гнезда и любуясь встревоженными, ничего не понимающими пичужками, забывшимися в своих птичьих грезах. Он словно бежал и ощупывал лес когтистыми лапками, лес отзывался, с упоением сливаясь с какофонией чувств и мыслей, с нежданным налетчиком.

Баюн тяжело вздохнул. Открыл глаза. Впереди не таилось никакой мало-мальски серьезной опасности, но тревога не отпускала. Чутье, что острее любого человеческого, говорило о незримом наблюдателе, столь могучем и сильном, который сумел укрыться от незримого взора следопыта.

– Ничего, – воин проверил, как мечи выходят из ножен. – Сдюжим.

Тропа качнулась вперед, податливо стелясь под окованные железом сапоги, ступавшие мягко и бесшумно, несмотря на внушительный вес.

Задира-ветерок зябкими пальцами проник в глазницы шлема, но тут же одернулся, не желая менять лесной простор на нахлобученное на голову путника ведро с глазами. Убедившись в отсутствии явной опасности, Баюн мысленно вернулся во вчерашний день, вновь и вновь прокручивая в голове слова местного ворожеи, старика Богуслава – который, надо же! – до сих пор помнил о Единой Сварге и старался передавать знания своим чадам, которые, как и остальной люд Яви, неумолимо теряли вековую память, уходящую песком сквозь пальцы.

– Ведаю, всё ведаю! – морщинистая ладонь похлопала латный доспех. – Бывал я в Ирии, в гости к праотцам хаживал. Сейчас многие мои слова воспринимают как сказ да прибаутки. Ты – другое дело. Вижу, не просто так пришёл, да знаю, кто послал, – старик поперхнулся, отхлебывая отвар из деревянный чаши. – А коли не знаю, так догадываюсь.

Они сидели в узенькой горнице, Баюн напротив кудесника. На столе, подле снятого с головы шлема, стояла чаша с душистым отваром из свежевысушенных трав, в печи потрескивали угольки, доводя кашу до смаку, подле печи на лавке ютились испуганные мальчишки.

– Ратко, Тишило, – голос старика на миг потерял дряблость, став жестким, не признающим возражения. – Чего скукожились, словно вымя после дойки? – мальчишки от неожиданности подпрыгнули, переглянулись. – По лесу табун вести не побоялись, мавкин брод ночью перейти посмели, а сейчас поникли, аки красны девицы.