Йормундур

Папаша не слушал ни криков, ни слёз

И вскоре невесту младую привез.

А та мастерицей была ворожить:

Надумала пасынка со свету сжить.

В медвежую шкуру одела меня:

«Живи диким зверем с этого дня!»

И только тогда молодцом обернусь,

Коль братней крови хлебнуть не побоюсь.

Йормундур завёл уже десятую песню. Ансельмо порешил, что на судне он человек незаменимый, потому Гундред отказывался отчаливать без этого балбеса: песни помогают гребцам войти в единый ритм, да и работать веслом не так скучно, а Йормундур, похоже, знает сотни таких куплетов.

Да и голоса ему не занимать. Ансельмо сидит-скучает да и заслушается невольно – так ладно поют мужи, так зычно и глубоко раздаются громовые голоса. Не чета каким-то псалмам! На длинной ноте воздух вибрирует от напряжения, вёсла поднимаются, рассекая толщу воды. Мужи выкрикивают «Йо-хо-хо!», мощный рывок, вёсла со всплеском ударяются о волны.

Залёг под мосток, где речная волна,

Где мачеха скоро проехать должна.

Удары подков о мосток услыхал,

В себе я медвежую силу собрал,

Колдунью схватил, уволок через брод

И выгрыз из чрева кровавого плод.

От кровушки братской стал пьяный– шальной,

Звериную шкуру с плеч скинул долой.

Вновь кудри златы и румяны уста.

Папаша, сынку отворяй ворота!

Драккары вышли из прибрежных вод и вот уже час идут строго против ветра на северо-восток…по крайней мере в этом уверен Гундред: они с рулевым ни на минуту не отходили от носа корабля, поддерживая жаркий спор относительно курса. Со всех сторон света ясно просматривается далёкая береговая линия: и не мудрено, драккары ведь проходят залив.

На прочие ориентиры надеяться не приходится, разве что на цвет воды.

Стюр увлечённо варил обед в большом чугунном котле. Очаг на драккаре разместили у кормы: в днище проделано квадратное углубление, куда насыпали крупных камней – там и разводили огонь, не боясь устроить пожар. Рядом Тордис умело чистила рыбу. Руки испачкались в слизи и чешуе, липкие чешуйки даже на лице и в волосах. Стюр поймал себя на мысли, что слишком долго пялится на дочь ярла.

–  А скажи-ка, красавица, сколько тебе зим? Только полных!

Девушка подняла глаза, утёрла нос грязной рукой.

–  Ну, допустим, семнадцать.

Стюр замер, вылупил глаза.

–  А на вид меньше двадцати не дашь!

Собеседники обменялись многозначительными взглядами. Рыбное зловоние разбавил сладкий дурманящий запах – это мимо прошла Олалья в сторону кормы. Тордис выпрямилась, взгляд скользнул по тире с большим любопытством.