Осквернители

Подвал был большим, но судя по наслоениям паутины, струпьям грязи на стенах, и плесени, посещался нечасто. Здесь правили крысы и огонёк, вскрывший их царство, казался чуждым, инородным, как нож, воткнутый в центр древнего гобелена.

- Надевайте.

На вставленных в стену крючках висело тряпьё. Грязи на нём было поменьше, но не на столько, чтобы принять его за одежду. Кручина снял один из балахонов и тряхнул перед собой. На пол посыпались жирные блохи.

- Нет. - Он с отвращением отшвырнул его, и отёр пальцы о грудь.

Старик ожидаемо скривил рот.

- Я очень ценю твою заботу о собственной шкуре, - проговорил он поучительно, - но эти паразиты тебя не съедят.

Взяв со стены другой балахон, он подцепил блоху на столько огромную, что даже при скудном свете видно было, как она корчится, после чего бросил в ладонь и придавил пальцем. Она тут же исчезла, будто и не было вовсе. Не дожидаясь других пояснений Кручина вырвал у колдуна тряпку, и завернулся в неё с головы да ног. Долговязый проделал то же самое и очень скоро они стали похожи на двух скрученных мёртвых монахов, которых когда-то рассаживали в подвалах монастырей.

Старик оценил их старания кивком, сам нацепил дырявую рясу, и в последний раз кинув взгляд на своих подопечных, скрыл лицо капюшоном, после чего щелкнул хмыкнул, и щёлкнул пальцами. Каганец погас.

Скрипнула дверь, и осторожно переступив порог, они вышли в широкий, разделённый колоннадами коридор, в стенах которого виднелись десятки заколоченных или заваленных камнем проходов.

Кручине подумалось, что именно здесь сходятся многие забытые переходы, за которыми прячутся неисчислимые секреты и тайны. Разумеется, после того, что открылось ему в подземелье, он понимал, что многие из этих дверей лучше не отпирать, но всё-таки поддался любопытству, и по какой-то неясной причине захотел уделить им побольше внимания, как вдруг потолок впереди озарился огнём, и рассуждения пришлось оборвать.

- Хромайте! - не оглядываясь, прошипел старик. - На обе ноги! Сутультесь, будто вам хребты в узел связали!

Кручина скосил ноги коленями внутрь и закряхтел, переставляя их с усилием, отнюдь не наигранным, а Долговязый согнул спину, уменьшился ростом и стал похож на горбатое дерево.

Топор впился ему под рёбра, но он не стал его поправлять, лишь положил под накидкой руку на обух. Оба теперь передвигались так страшно нелепо, что взялся за сердце бы и отдал последнее самый чёрствый сухарь, доведись ему лицезреть столь несчастных калек.