Тропа мертвецов

— Мой сиятельный брат, — церемонно склонил голову я. — Как ты думаешь, эти пришли толпой, потому что боятся нас, как и все другие?

— Безусловно, мой венценосный брат! — так же склонил голову светлый, пряча редкой ехидности улыбку. — Ты как всегда прав.

Вперёд выступила ушастая. Хм… светлые кудри до пояса, совершенная как любая эльфийка, огромные бирюзовые глаза разглядывают меня и брата с интересом.

— Скажите, мальчики, сколько вам лет? — спросила она на старосветлом.

— Мне четырнадцать… уже пятнадцать, — ответил я, пожав плечами.

Как непривычно звучит… уже пятнадцать… — Моему старшему брату семнадцать.

Дальнейшие их переговоры между собой мне были не очень понятны.

— Так вы ещё совсем маленькие… — страшно коверкая произношение, с лаской в голосе сказала эта девушка.

Следующую фразу брата, сказанную на языке изначальных, я попытался для себя перевести почти дословно:

— Девочка, не всегда возраст измеряется годами. Вы в своей теплице позабыли, что такое кровь и смерть.

Сколько бы лет тебе ни было, дитя, ты даже представить не сможешь пропасть прожитого меж нами.

Апокалипсис был серьёзен как никогда. Он не смеялся, не издевался, а констатировал факт. Если бы я не знал этого светлого, решил бы, что он грустит, понимая гораздо больше этой наивной девы. Эдакое вселенское всепонимание и всепрощение, щедро приправленное мудрой печалью. Не-эт, актёр в нём всё же жив и здравствует! Только не ржать, Крылатый!

— Эти наглые малявки много мнят о себе, спеша жить и не видя дальше собственного носа.

Куда им постичь настоящую мудрость бытия и ценность жизни! — напомнила о себе моя жертва. Ушастый презрительно скривился и выплюнул последнее слово: — Смертные.

Придержав шагнувшего вперёд брата, беззвучно попросил его мне не мешать. А сам подошёл к своей жертве. Походка, выражение на лице, взгляд, каждое движение — это искусство игры. Я шёл так, словно был в боевой ипостаси. Хищник. По промелькнувшим в глазах изначального неуверенности и испугу можно было понять, что манёвр удался.

— Смертный?.. — и голос лился отравленной патокой сквозь клыки. — Я смотрел Белой Госпоже в глаза ближе, чем сейчас смотрю в твои, глупое дитя теплиц. Она научила меня танцевать с ней рука об руку, глаза в глаза, научила любить запах чужой крови и не бояться своей. Белая Госпожа дарила мне себя, дарила свои холодные и жаркие поцелуи, а я платил ей чужими жизнями. Жизнь и Смерть — это два платья одной леди.