Сражайся как девчонка

В свете дня она была похожа на посланца свыше.

Я услышала возню. Мне оставалась пара шагов до двери, до свободы или же до смерти, но, может, смерть подкрадывалась со спины? Оглянуться я не могла, да и толку: я смотрела на свет, позади была темнота. Люди, несущие Фредо, сбились с шага, Мишель ойкнула и выпустила мою руку. Спасибо, девочка, мне еще не хватало тебя пестовать, с облегчением подумала я.

Анаис обернулась.

— Ты, — велела она Мишель, — возьми младенца.

Учись, учись, лет через шесть своих будешь нянчить. А ты, Жизель, не прикидывайся лядащей, возьми вон край, смени брата.

Я разжала руку. Как бы то ни было, крепкая… бывшая сотрудница дома терпимости более вынослива, чем хрупкая аристократочка, переодетая монашком. Героизм хорош там, где не остается иного выхода.

За нами закрылась дверь, и в последнюю секунду протиснулась в щель худая изможденная женщина. Я не видела ее раньше, вероятно, она скрывалась где-то в тенях.

Десять человек вместе со мной, плюс Люсьена и младенец в доме. Много? Спасенных — да, но речь о том, сколько из нас останутся живы… Я ведь этого и добивалась? Спасти как можно больше людей, выйти из города.

Плохая компания: женщины, раненый, дети. Для нападения — очень хорошая. Я просчиталась, но большего, наверное, сделать и не могла, и помощь Анаис — очередная удача.

Огромная, я и рассчитывать на подобное не могла.

Мы шли молча. Кто-то думал, что он совершил большую ошибку. Я — что мне нечем такую ораву кормить. Я шла впереди, показывая дорогу, и дай мне памяти не заплутать, хотя дом Лазаря должен быть всем известен. Анаис немного отстала, остальные плелись за нами, толкаясь с носилками в невозможной тесноте проулка, беднягу Фредо шпыняли, и он изо всех сил старался не стонать в голос.

Мишель вдруг встрепенулась и протиснулась мимо меня, прижимая к себе ребенка, кинулась вперед, звонко стуча по мостовой деревянными туфельками.

— Стой, вострая! — негромко крикнула Анаис. — Вот девка бездумная! Куда?

Мишель остановилась, но не потому, что расслышала крик. Она вытягивала шею, выглядывая из-за угла на улицу, тяжело дышала, а потом обернулась к нам, и на личике ее был написан священный ужас.