Тысячелетний воин Ярополк

– Ну, хотя бы задницу прикрывает. Только руки не задирай, а то весь срам видно будет.

– Надо будет челядинку купить, чтоб мне одевала. Я же правильно говорю? У богатых челядь и рабы. Я слышала когда-то об таком от заблудившихся, но не видела. В лесу-то раб не нужен. А тут застегнись да расстегнись. Сложно.

Размышляла она при этом без малейшей тени шутовства, словно уже представляла себя великой.

– Остановись в своих мечтах, – простонал я. – Сейчас нет рабства. Вся челядь наёмная.

– Наёмная? – с недоумением переспросила дева.

– Это когда за работу вместо пинков деньги? Хотя да, нашу лесную братию пинками не припугнёшь, слишком вольные. Значит, наймём.

– Нет! – повысил я голос. – Ты с голой жопой ходишь, а уже о слугах грезишь. Ты даже не знаешь, каково это – править.

– Ну да, это ты у нас князь недоделанный, – съязвила дева.

– Не нравится, убирайся! – повысил я голос, зло глядя на неё. 

Сердце забилось словно бешеное, а зубы заломило, как в те разы, перед превращением в дикого зверя. Сидящая рядом Мурка испуганно поджала ноги, а глазёнки быстро забегали то на меня, то на Горесла́ву.

– Ты мне должен, – ответила богиня, застыв с полным холода взглядом, словно перед ней был обречённый на смерть путник, заблудившийся во время пурги в её лесу, – так что не надо строить из себя вожака волчьей стаи.

– Это чем? – скрипнул я зубами.

– Это я вывела тебя к людям. И только благодаря мне ты сейчас снова человек. Но ты не знал этого. Поэтому я прощаю своего глупого братика, и не забывай, ты дал клятву.

Ты один из нас, хоть и человек.

– Знаешь, если ты постоянно будешь напоминать об этом и вести себя, как высшее существо, то поступлю, как это делают только люди – забуду все клятвы! Так что, заткнись и делай, что я скажу. А если не нравится…

Недоговорив, я застыл в полном смятении. Лесная дева нахмурила брови, поджала губы и надула щёки, словно маленький ребёнок, не хватало тихо захныкать. Серые глаза наполнились бесконечной наивностью, а ещё в ней теперь было нечто от Жда́ны, нечто тёплое, нечто родное.

Перемена была столь сильной, что все слова негодования куда-то исчезли, сменившись горькой ухмылкой.

– Мы нужны друг другу, братик, – жалобно произнесла Горесла́ва и обняла меня. – Ты поможешь мне найти новое место в жизни, а я помогу тебе в подвигах. Я же твоя любимая старшая сестрёнка.

– Блин, – только и получилось из себя выдавить, и я уронил руки вдоль тела, ощущая на своём плече бархатную щеку, и слушая тихое дыхание.