Тысячелетний воин Ярополк

И никак иначе, – тепло, но твёрдо ответил Егор Олегович, в голосе которого слышалось нечто, как у охотника при виде близкой дичи.

Когда телефон смолк, я скрипнул зубами и потянулся к дверной ручке, но дверь сама распахнулась, приглашая меня выйти. Стоило обернуться, как лесная дева состроила невинную рожицу, мол, она здесь ни при чём. Вот-вот произнесёт своё непременное «Любимый братик». Вот не сучка ли после этого.

– Ладно. Была не была, – со вздохом произнёс я и шагнул наружу, взяв за руку Мурку. 

А с другой стороны меня под локоть взяла Горесла́ва.

До торгового центра я шёл гаражами, стараясь не показываться на глаза, а когда пришла пора выйти на людное место и перейти по светофору, зажмурился и выругался.

Девочки стояли на краю проезжей части, жадно разглядывая проносящиеся мимо нас машины. Я был таким же всего несколько недель назад, опасающимся всего непонятного, лезущим под колёса и не знающим, о чём говорить с людьми.

Стоя́щие рядом прохожие разглядывали нас с ухмылками, перешёптываясь и снимая на смартфоны.

От всего этого мои щёки и уши пылали от стыда, хоть лучину зажигай, вспыхнет, как порох.

– Сколь много народу, – протянула Горесла́ва, почесав в затылке. – Если полноценной богиней стану, сил соберу немерено. С каждого по капле – река получится.

– Если будешь неправильно дорогу переходить, стать божеством не успеешь, раздавят.

– А вот не раздавят, – топнула ногой лесная дева и выпустила мою руку, встав на зебре, прямо посередине.

– Пойдём, – произнёс я, – здесь не принято стоять посреди дороги.

– А мне всё равно. Я богиня, – гордо вскинув голову, ответила лесная дева.

– Богиня чего?! Зайчиков и белочек? Лесных птичек? Ты хуже, чем деревенская дурочка, решившая покорить стольный град. Это люди. Они тебя не будут слушать просто так! Даже старшие боги с ними считаются, а ты хочешь покорить всё и сразу!

– Я богиня, – нахмурилась Горесла́ва, скрестив руки на груди. – И скоро найду место в этом городе.

Я вздохнул, а ближайшая машина начала громко гудеть, так как зелёный свет для путников погас и загорелся для автомобилей.

От писка и воя лесная дева зажала ладонями уши.

– Эй, шлюха обдолбанная, шевели булками! – закричал, высунувшись из окна, человек.

Зря он это сказал. Глаза Горесла́вы остекленели, а лицо искривилось от ярости.

– Нет-нет-нет, – затараторил я, бросившись к девушке, но немного не успел. 

Нос машины с грохотом смялся от удара незримой силы. По асфальту зазвенели обломки.