Аспект белее смерти

Вернулся я к ужину, но прогонять со своего места Яра не стал и двинулся прямиком к лестнице на чердак.

— Лука, надо поговорить! — на ходу бросил старшему и веско добавил: — Прямо сейчас!

Тот пробурчал что-то злое, но всё же последовал за мной, с недовольным видом спросил:

— Чего опять?

— Ухари спеклись, — сообщил я и кинул короб на пол. — Совсем.

Лука уставился на меня во все глаза.

— Что значит — спеклись? Ты объясни толком!

Я усмехнулся.

— Чуешь, от меня горелым тянет? Вот это и значит — спеклись. Полезли в дом, схлестнулись с хозяином, начался пожар.

Соврал я вполне осознанно. Просто не хотел выяснение отношений затевать и оправдываться — как ни крути, вторая часть платы нам именно из-за меня не обломится.

Старший аж с лица спал.

— Уверен? — уточнил он.

— Сам их видел, когда воду таскал.

Лука не сдержался и саданул кулаком по стенке, едва доску не проломил.

— Проклятье! — выругался он и спросил: — Чего они вообще туда сунулись?

— Я человека срисовал, которого караулил, вот они и пошли, — пояснил я и замолчал, заслышав скрип лестницы.

На чердак поднялась Рыжуля, заглянула в клетушку.

— Иди поешь, Серый, а то остынет.

У меня разом потеплело на душе, но ужинать я сегодня не собирался. До сих пор мутило из-за вони горелой человечины, а ещё гудела голова, знобило, приступами накатывала тошнота. Не до еды.

— Да погоди ты! — разозлился Лука, но сразу сбавил тон и уже спокойно сказал: — Сейчас спустимся. — А когда Рыжуля ушла, вновь уставился на меня. — Серый, ты понимаешь, что это значит? Второго четвертного нам теперь не видать!

Я начал стягивать одежду, кашлянул и предложил, прекрасно отдавая себе отчёт, что несу полную чушь:

— Поговори с Жилычем.

— Да плевать ему! У этого выжиги зимой снегу не допросишься, а тут двадцать пять целковых на кону! — Лука вновь долбанул кулаком по стенке, уселся на сундук и зажал ладонями голову. — Всё пропало, Серый! Всё пропало!

— Ещё есть время!

— Ты не понимаешь...

Он растерянно облизнул рубец на верхней губе, но сразу взял себя в руки, встал и ушёл, а я переоделся, запрятал оба свёртка с монетами и стилет в тайник под половицей, повалился на гамак и закутался в сшитое из лоскутов одеяло.

Распахнул глаза, обливаясь холодным потом, уставился в потолок.

Эти — не первые. Был ещё Буян. Только там всё сделал Лука. А тут — сам.