Самозамещение Ичиго Куросаки

— слишком беспечно улыбнулась Рангику, до последнего выдерживая паузу.

— Значит, за эти три часа ты ещё даже не садилась за составление собственного доклада главнокомандующему?

— Ага, — согласилась с ним рыжеволосая. — Но голову я ведь не забыла и, вроде бы, ничего крепкого пока не пила. В смысле, хех, я отлично помню, как всё было, — Рангику издала нервный смешок. — Можешь дать мне хотя бы один доклад? Я посмотрю его и сразу укажу, есть разница или нет.

Губы благородного дворянина несколько раз изогнулись при произношении молитвы или более личной мантры.

Затем Кайен собрал со стола заветные документы и протянул получившийся свёрток вперёд.

— Ох, спасибо тебе, Кайен. С меня должок, — она ещё раз охнула. — Не представляешь, как у меня болела спина после сегодняшнего задания.

— Ты в долгу перед моим замечательным лейтенантом. А мне просто не хочется видеть, как нечто кроме твоего зампакто становится пеплом.

— Намёк принят, хотя вряд ли эту фразу вообще можно назвать намёком, — надулась Рангику, пролистывая бумаги и запоминая основные моменты доклада, чтобы ей потом было легче написать собственный.

— Хм. Хм. Хм.

Она читала минуту. Потом вторую, третью... На седьмой минуте Кайен решил, что он своим гостеприимством выделил достаточно времени на выдумку самого убедительного оправдания и пора бы ему уже наконец узнать, что за спектакль решили разыграть Рангику и Рукия поверх свода правил Готэя 13.

И как последняя вообще приняла в нём участие.

— Может, мы уже перейдём к делу? — сказал он ровным голосом.

— Поздравляю с пополнением в семействе, — в похожем тоне сразу ответили ему.

— Чего?! — задохнулся в шоке мужчина. — Куккаку... когда... Кто?!

— Успокойся. К счастью для тебя и любого второго мужчины, я не про Куукаку, — принялась за уточнение деталей Мацумото. — Это Иссин. У него родился красавчик сын и две прелестные дочурки. Сравнительно недавно. Лет эдак пятнадцать, или десять, назад.

Метания Кайена прекратились с той же резкостью, с которой до этого начались.

В комнате повисла тишина. И то была не обычная тишина, нет. Это была та острая разновидность тишины, когда молчание людей мотивировано не истощением способности испытывать эмоций, а трепетом перед хрупкостью момента. Правда, место опаски потерять редкое чувство занимала осязаемая угроза оказаться первыми, на кого обрушится чужой гнев в следующий миг после того, как стекло треснет.