Венера на половинке раковины. Другой дневник Филеаса Фогга

Но в старые времена, около двадцати тысяч лет назад, предки начали борьбу за свои гражданские права. Они заявили, что несправедливо запирать их в крошечных клетках лишь с их собственными воспоминаниями. Мол, они имеют право выбраться из своих клеточных гетто и пользоваться всеми благами плоти, в состав которой они входят, но не могут участвовать.

После долгой борьбы они добились уступок, получив право на равное время. Вот как это работает. Человек появляется на свет, и до достижения половой зрелости его тело принадлежит лишь ему одному.

В течение этого времени предок говорит только тогда, когда к нему обращаются.

– И как вы это делаете? – уточнил Саймон.

– Это ментальный феномен, детали которого ученые еще не выяснили до конца, – ответила Пуссилу. – Некоторые утверждают, что у нас имеется нейронная цепочка, которую мы можем включать и выключать силой мысли.

Беда в том, что предки тоже могут ее включать. Раньше они сильно досаждали бедолагам, в телах которых обитали, но теперь они могут открыть любой канал лишь по просьбе своих «хозяев».

В любом случае, по достижении половой зрелости, каждый человек должен дать каждому предку – ему или ей – один день в полное распоряжение. Такой предок полностью овладевает телом и сознанием носителя. Сам носитель по-прежнему получает один день в неделю для самого себя. Тогда вперед выходит он сам. Впрочем, по этому поводу по-прежнему немало брюзжания. Когда раунд завершен, цикл начинается снова.

Из-за большого количества предков никому из шалтуниан не хватило бы жизни для завершения одного цикла, если бы не эликсир.

Но он замедляет старение, так что средняя продолжительность жизни у нас составляет около десяти тысяч лет.

– Что на самом деле двадцать тысяч лет, так как год на Шалтуне вдвое длиннее нашего, – заметил Саймон.

Он был так ошеломлен, что даже не заметил, когда Пуссилу выскочила из кабинки и, корчась от похоти, выбежала из заведения.

7. Королева Маргарет

Космический Странник уже подумывал о том, чтобы отправиться дальше.

На Шалтуне для него не осталось ничего интересного. У шалтуниан не было даже слова для такой вещи, как философия, не говоря уже об онтологии, эпистемологии и космологии. Все их интересы состояли в другом. Он мог понять, почему они думали только о приземленном и мирском, а точнее о еде, питье и спаривании. Увы, понимание этого не вызывало у него желания участвовать в подобных делах. Он жаждал куда более глубоких ответов.