Изгой

Я ждал вопросов о самочувствии, доброго слова, ну или что он хотя бы потреплет меня по плечу… Этак приободрит по-отечески… Но он лишь ожёг пронзительным взглядом и повернулся к Пётр Петровичу.

— Как скоро вы его поставите на ноги? — произнёс отец, печатая слова, как прежде печатал шаг.

«Вот и я о чём. У него сынуля чуть не окочурился, а он «когда поставите на ноги». Спросил бы ещё: «когда сможет служить»».

— Ну, не знаю… ваша ситуация уникальная в своём роде, — замялся Пётр Петрович. — Видите ли, Александр Георгиевич, процесс инициации — материя сложная.

Мишенька не просто лишился магии, у него серьёзно повреждены каналы. Мальчик просто чудом остался в живых. И я до сих пор не уверен…

— Говорите короче, доктор! — оборвал его отец, налегая на раскатистую «Р». — Мы с вами не на научном симпозиуме.

Тот покраснел от обиды, промокнул лысину клетчатым носовым платком и, подумав, ответил:

— Полагаю, для полной реабилитации понадобится полгода, как минимум. Если не год. Но это при условии тщательного ухода и систематических тренировок.

Конечно же, гарантий я вам не дам, но…

— У вас три недели, — отрезал отец и, снова посмотрев на меня, чуть слышно добавил: — лучше бы ты умер тогда...

С этим он по-военному чётко развернулся и вышел из комнаты. Мать подхватилась, выбежала за ним. Сквозь тяжёлую поступь и частый перестук каблучков донёсся их разговор.

— Сашенька, ну зачем ты так при ребёнке…

— Он уже не ребёнок, — отрезал отец.

— Ну зачем ты так. Я совсем не это имела в виду. Просто я переживаю за нашего мальчика.

Он такой слабый, такой утончённый…

— Утончённый. — фыркнул отец. — Это всё твоё воспитание. Зря я тебя тогда послушал. Отдал бы его в корпус, там из него быстро бы выбили всю утончённость.

— Ну чего уж теперь, — со вздохом ответила матушка.

— Чего уж теперь?! — громыхнул отец, скрежетнул зубами, беря себя в руки, и продолжил уже спокойнее: — Ну да, чего уж теперь. Ты просто не представляешь величину неприятностей для Рода, для меня… и для сына.

— Сашенька, ну ты же вхож в ближний круг.

Поговори с Его Императорским Величеством…

— Не стоит злоупотреблять благоволением государя, Лиза. Он и так проявил величайшую милость. И потом, — голос отца посуровел, хотя, казалось, больше и некуда, — Мой пост при дворе, это не привилегия, но почётный долг и величайшая ответственность.

— Сашенька, нельзя же так строго. Мишенька же не виноват. Поговори хотя бы в Совете. Они должны… нет, они просто обязаны дать ему второй шанс.