Гиперион восхождение

Но при этом казалось, что он видел сквозь меня, в саму суть моих мыслей. И мне, по правде сказать, стало не по себе. Я не любил, когда кто-то так легко мог заглянуть в мою душу.

— Да не малец я! — возмущаюсь уже на чистом автомате. — И не о том мои думы, старче...

— Старче, значит? — ликвидатор лишь укоризненно покачал головой. Его губы, сжатые в тонкую полоску, вытянулись в зловещую улыбку, словно оскал хищника, уловившего запах своей жертвы. — Добро, салабон. — Он спокойно кивнул и потушил сигарету об чугунную урну в архаичном стиле.

Он поднялся, сверкая в полумраке стеклами очков велосипедов, что были нагло им экспроприированы прямо со стола горячо любимого шефа. Его фигура выглядела громадной и непроницаемой. Я чувствовал, что за ним следует тень неизбежности, и она прижимала меня к земле своей холодной ладонью. Я молча смотрел, как он отходит в сторону, оставляя меня одного в этой тишине, с моими вздохами, с моими неизбежными мыслями.

Я взглянул на урну, где только что горела сигарета Ликвидатора.

— Нужно тебя приодеть, а то не солидно выглядишь, а стиль для нашей работы — это всё! Ибо посрамить ведомство смерти подобно. — Он философски поднял палец вверх, обернувшись ко мне.

Его взгляд был проницательным, и он просто так не говорил ничего. Я чувствовал, что за этой фразой скрывается какой-то смысл, но я не мог его разобрать. Я только чувствовал неловкость от своей одежды. Мои лохмотья давно пришли в негодность, и я сам удивлялся, как я в них еще держался и даже выходил в люди без какого-либо страха.

Лохмотья, которые когда-то были моей гордостью, теперь висели на мне, как одежда пугала, оставшаяся от какого-то давнего кошмара. Рваные штаны, заштопанные бог знает сколько раз, торчали во все стороны, как бородавки на старом дереве. Рубашка, когда-то белая, а теперь пожелтевшая и покрытая пятнами, издавала странный запах сырости и немытого тела. Я отвернулся от Ликвидатора, почувствовав, как краснею от стыда.

А ведь я не всегда был таким. И буквально ещё вчера носил хорошие костюмы и блестящие туфли. Но все это осталось в прошлом. Жизнь забрала у меня все, что было дорого и ценно. И остались только эти лохмотья, которые напоминали мне о моих потерях и о том, что я больше не такой, как раньше.

Я вздохнул и почувствовал, как пересохло в горле. Я ощущал себя обречённым, запертым в этой жалкой одежде, в этой жизни, которая уже не принадлежала мне.