Эпоха пепла 3. И пришел Король

Немудрено — главарь варваров несся со скоростью молодого оленя, ловко петляя меж деревьями. Вот только в бою его все же зацепили, так как за собой он оставлял кровавый след. С каждым десятков шагов алых пятен на снегу становилось все больше — вряд ли погоня будет долгой. Кенджи не ошибся. Выскочив из леса обратно к разоренной деревне, он увидал главаря, который, согнувшись вдвое, со свистящим хрипом переводил дыхание, держась одной рукой за рассеченное плечо.

— Ты поплатишься за все свои злодеяния и сейчас, мерзавец, — процедил сквозь зубы Кума; лук свой он оставил на поляне, так что ныне в руке его плясал короткий меч.

— Глупец, — сплюнул главарь; на весском говорил он весьма сносно, пускай и проглатывая некоторые слоги. — Ты даже не представляешь, какие силы стоят за нами. Совсем скоро ваши земли станут пустошью, ваши дома превратятся в руины, а ваши головы украсят наши пики.

Кума стиснул зубы от злости. Однако не успел он сделать и шаг, как вдруг откуда не возьмись поднялся страшный ветер, подняв в воздух целую тучу снега.

Кенджи невольно прикрыл лицо ладонью, спасаясь от колючих снежинок, что жалили подобно сюрикенам. Через несколько мгновений, когда налетевшая словно по волшебству вьюга стихла, Кума испустил громкий вздох, да и Кенджи, признаться, поначалу не поверил своим глазам. Ведь прямо за спиной дикаря возвышалась долговязая фигура.

Черный Всадник.

Незнакомец полностью оправдывал свое прозвище. С головы до ног он был закован в броню из плотно прилегающих друг к другу пластин цвета вороньего крыла.

Спину ему прикрывал длинный плащ, волочащийся по земле, голову защищал кабуто[1], лицо скрывала мэнгу[2] в виде хмурой рожи, в прорези же для глаз сияли два голубых огонька, холодных и безжизненных.

— Хозяин!.. — взвизгнул дикарь, упал на колени, склонил голову и на четвереньках пополз к Всаднику. — Господин Кукольник! Я знал, что вы придете, чтобы…

— Заткнись, червь, — совершенно пустым голосом, лишенным каких-либо эмоций ответил тот; варвар сжался в комок и даже Кенджи стало слегка не по себе.

От чужака просто веяло могильной зябью, буквально пробирающей до костей. — У тебя был приказ, который ты нарушил. Я разберусь с тобой позже.

Каждое слово давалось Всаднику с трудом, словно бы он только-только выучился говорить. При том за все это время он не пошевелил и пальцем, и храни он молчание — его вполне можно было бы принять за статую.