Легенда о Вращающемся Замке

Гилмор и его товарищи (родной брат, не подозревающий, за какой участью он сюда приведен; капитан иноземных солдат и два юных оруженосца) поднялись по истертым временем ступеням в главную башню цитадели. Залы ее оказались длинными и просторными, и под высокие потолки уносилось тревожное эхо. В широких окнах не сохранилось ни витражей, ни ставен, однако света почти угасшего дня едва хватало для того, чтобы рассеять наступавшие сумерки. Всюду взорам путников открывались только запустение и тлен.

Уходя, солдаты последнего гарнизона вывезли из покидаемой ими крепости любое ценное имущество.

Остались лишь старинная грубая мебель, покрытая залежами многолетней пыли, да голые каменные стены. Каэр Сейнт не производил изнутри устрашающего впечатления. Скорее он казался печальным, брошенным и всеми забытым. Гилмор подумал, что этот замок выглядит совсем как последний осколок давно умершего старого мира, которым он собственно и являлся.

Наконец они остановились в большом чертоге на третьем этаже донжона.

Потолок здесь подпирали могучие колонны, изрезанные барельефами с изображениями каких-то былых битв. Гилмор нахмурился, пытаясь припомнить старинные чертежные планы Каэр Сейнта, которые с любопытством рассматривал еще в юности.

— Тут же был пиршественный зал, правильно? — спросил он, глядя в окна, за которыми сгущалась ночь.

— Насколько я понимаю, да, — подтвердил Эдвард. — А еще — тронный зал, во времена, когда в Каэр Сейнте правили фэйри. — Он немного помолчал. — Фостер, — сказал Эдвард наконец, — для простого безземельного рыцаря, явившегося с дальних задворок нашей страны, вы подозрительно уверенно ориентируетесь в здешних местах.

Будто когда-то уже изучали чертежи этой крепости.

— Не только вы хорошо начитаны, — ответил Гилмор, из последних сил стараясь оставаться в рамках отыгрываемой им роли. Хотя и понимал, что еще несколько минут — и об этой ненавистной, опостылевшей ему маске можно будет навсегда забыть. Забыть о Гэрисе Фостере, как о неловком и нелепом сне, из которого пришел черед наконец пробудиться.

На мгновение Гилмору стало даже жаль этого грубого и резкого солдата, не лезущего за словом в карман и везде ищущего добрую драку — солдата, которым он все эти дни являлся.

«Наверно, — подумал Гилмор Фэринтайн, — сэр Гэрис — это то, чем я стал бы, не родись я собой. Но пора уже и честь наконец знать — представление получилось прекрасное, но любые пьесы однажды подходят к своему концу».