Порох и соль

А теперь…

Кофейник уже вовсю парил из гнутого длинного носика, получив пригоршню размолотых зерен. Жерновцы, отставленные в сторону, одуряюще пахли оставшимися крошками от мокко. Желтый пласт масла, плюхнувшись на медную сковороду, растекался золотом, готовясь принять раскоканные Ханной живые самородки яиц. Стучал нож, нарезая зелень, которой Ханна, по просьбе тетки, кормила Хорне лошадиными порциями, стоило тому оказаться дома. Впихивала ту куда угодно, обижалась, когда шкипер не доедал и приходилось утешать, доедая очередной мелко рубленый пахучий веник.

 

А Ханна уже успела прыснуть в погреб, вернуться с вязанкой мелких и остро пахнущих колбасок, раскочегарить еще одну сковороду, накидав туда сальца, добавив перцу и каких-то пахучих посыпок. 

Тут-то с улицы и донеслось:

- Вода! Свежая вода!

Ханна вздохнула, разворачиваясь к собственной двери:

- Ханна-Мария! Вставай, лентяйка! Опять шлялась дотемна, ключ заберу!

Хорне, усмехнувшись, встал. 

- Не ругайся, Ханна.

Дай ей порадоваться жизни, потому станет тяжелее. 

- Не ругайся! – фыркнула та. – А как быть, шкипер?

- Я пройдусь, мне ногу нужно размять и заплачу водовозу, он занесет анкерки. У двери?

Конечно, те были у двери, где же еще им быть? Сколько он сам себя помнил, всегда стояли там же. 

- Вы осторожнее, шкипер, тетя будет потом переживать и расстраиваться. 

Тетка-то да, теперь переживает еще больше. Хорошо, пять лет назад у нее появился Гленн, теперь внимание почти все на него, непоседу и проныру.

Хорне усмехнулся, выходя и неся в руке, за веревочные петли, плоские анкерки. 

Стреендам тихонько оживал после ночи, перекликаясь знакомыми голосами улиц. Город у моря не спит допоздна, тут трудятся не меньше, чем в Вольных городах с их ремесленниками. Море не терпит лентяев и неумех, море не дает выжить тем, кто таким потакает. 

Жестяной переулок, где в самом начале стоял дом Хорне, уже зазвучал, звонко и хлестко. Казалось – много ли нужно кораблям от гнутого, скрученного или луженого тонкого металла? Много, от рупоров-матюгальников до окантовок канатов с линьками.

Не говоря про боцманские дудки. Мастера, конечно, не кузнецы, не так сильно стучат и угольного дыма почти нет, но жить рядом с ними – еще то удовольствие. Только Хорне, родившийся и выросший тут, не жаловался. Так звучал дом. 

Водовоз, старый знакомый, помахал, завидев его. Идти не стоило, старик подкатит, зная о шаге Хорне.