Белое пламя дракона

Так и запишем: «без определенной специализации». Продолжим. Вы когда-нибудь занимались неугодным Церкви магическим искусством? Например, некромантией или демонологией?

— Нет, никогда не занимался. Если на то пошло, то можете отметить, что я вообще не способен к некромантии или демонологии.

— Так и запишем: «не занимался». А к чему вы способны?

— Ну, я довольно неплохой артефактор, овладел несколькими приемами строительной магии, имею познания в алхимии и трансмутации неживой материи, лекарских техниках и зельеварении… и всякого еще по мелочи.

Правда, преподаватели всегда отмечали у меня склонность к боевой и целительской магии.

Монах поднес перо к бумаге, но помедлил.

— В каком возрасте вас взяли на обучение, чар Тобиус?

— То ли в пять, то ли в шесть. Рыбак, который меня «выловил», не уточнил даты моего рождения у родителей, ему было важно лишь то, что я еще не слишком взрослый и смогу стать цивилизованным магом.

— Вы помните свою семью?

— Смутно.

—  Кого помните лучше всего?

— Мать, наверное, или сестру.

Не знаю, чье это было лицо.

Волшебники не заводили семей. Никогда. Они могли иметь любовниц, могли иметь детей, но не могли исполнять родительских обязательств. Не были способны и даже не пытались этого исправить. Джассар Ансафарус сказал, что магия — важнейшее из искусств, и маги должны предаваться ей самоотверженно, блюсти ее своим первейшим интересом и самой главной ценностью в жизни. Так было сказано, и сказанное стало законом магии, опираясь на который, ортодоксальная Академия Ривена забирала малолетних детей с Даром у родителей и воспитывала сама.

У мага не должно быть иной семьи, кроме Академия, и иного интереса, кроме магии, он не имеет права любить что-то сильнее, чем ее.

— Вы хотели бы встретиться с ними?

— Нет.

— Отчего же?

— А зачем? В детстве многие об этом мечтают, но, покидая стены Академии, мы являемся уже совершенно иными существами. Это своего рода форма морального уродства, если хотите.

Наша семья — Академия Ривена, и иной нам не надо. Порой нам даже неинтересно, откуда мы родом, потому что не являемся больше людьми в привычном понимании этого слова.

— А вы? Вы помните, откуда вы взялись?

— Я… я точно помню лопасти ветряной мельницы. Наверняка я сын мельника и не испытываю неудобства по этому поводу.

Волшебникпристально вглядывался в лицо серого монашка, скованное неизменным выражением бессмысленной расслабленности.