Беседы палача и сильги

– Гореть тебе во тьме, палач!

Прерывающийся от волнения писклявый мальчишеский голос вырвался из приоткрытого окна второго этажа древней каменной постройки. Неровные толстые стены в ту давнюю пору были единственной защитой от того, что порой приходило из ныне исчезнувших густых чащоб.

– Гореть во тьме! Ай!

Звонкий звук затрещины, грохнула рама захлопнутого окна, дробно зазвенело стекло, а я с огромным трудом удержался от смешка. Палач не вправе быть веселым, шагая убивать. Вообще негласные законы предписывали мне шагать тяжело и медленно, держать спину прямой, а голову гордо поднятой, при этом подбородок надлежало выдвигать вперед, а брови грозно сводить у переносицы.

А перед этим обязательно надлежало привести себя в полный порядок, ибо палач выглядеть должен как карающая рука, а не как бродяга с большой дороги. Но уж увольте… сегодня я и пытаться не стану насупливать брови и тянуть вперед подбородок.

Что же до крика мальчишки – он сейчас бледен, испуган и счастлив. Да, он потирает затылок или щеку, что горят от сердитой материнской или отцовской затрещины, но все же он счастлив.

С сегодняшнего дня он первый городской храбрец. Тот, кто дерзнул напомнить палачу его неизбежную судьбу. Будет ему почет от сверстников… А вот мать храброго озорника сегодня же вечером будет в храме и там, упав на колени пред священным глэвсом, будет молить за своего сына. Ведь не зря в старой примете указано, что тот, кто желает палачу такого, сам однажды станет палачом.

И я сам тому подтверждение…

Я невольно хмыкнул, опять вспомнив тот уже столь далекий весенний солнечный день, когда, цепляясь за край круглого чердачного окна, я набираю в грудь побольше воздуха и, дождавшись, когда мрачная фигура поравняется с нашим домом, во все горло кричу: «Палач! Гореть тебе во тьме-е-е-е!» … Как же меня тогда выпороли…

Моя улыбка гаснет, когда я вижу у дороги скорбную фигуру с опущенной к земле зеленой ветвью.

Ветвь плакучей ивы. Знак нижайшей просьбы просящего… Такие обычно выходят на дорогу, когда по ней едут дворянские кортежи… Побелевшие листья уже в пыли, ветвь часто подрагивает в старой руке.

– Грешна твоя рука, но вершит правосудие! – выговорив ритуальные слова, стоящая у обочины маленькая фигурка в платке низко кланяется, по морщинистым запыленным щекам текут слезы, оставляя грязные дорожки.

Проклятье… потому и не люблю я этот старый ритуал с медленным шествием по главной улице…

– Тверда твоя рука, но милосердна, милый…

Бабушка склоняется еще ниже.