Крещение Новгорода. Часть II.

У Людоты воевода вкладывал в звонкий металл всю свою злобу, нанося по нему удары молотом. Время от времени к нему стала приходить Алёна, приносить ему еды.

- Не стоит тебе так утруждать себя, - говорил ей Василий, - ты таскаешь тяжести, это может быть вредно для ребёнка.

- Ребёнок ещё мал, и мне совсем не тяжело, - говорила она милым голосом, добродушно улыбалась.

- Тебе нравится у меня дома? – спрашивал её богатырь.

- Да, но у себя дома мне нравилось больше.

- Я бы с радостью отпустил бы тебя, но ты носишь ребёнка Садка, и он должен решать, что с тобой делать.

- Лучше уж это был бы твой ребёнок, - проговорила красавица. Эти слова заставили Василия невольно улыбнуться. Но затем он снова стал серьёзен, уселся на лавку и принялся за еду.

- Я ничем не лучше Садка, - молвил он. – Напрасно ты мучаешь его.

- У него нет чести, а ты – благородный, - отвечала Алёна, не сводя с него взгляд. –  Он ничего не может мне предложить, ведь он уже женат. Я не смогу стать ему второй женой, и даже если это бы было разрешено законом, не стала бы.

Ни ему, ни кому-то ещё. Ведь это сделало бы меня рабыней мужчины. А единственной женой он меня сделать не сможет. От него мне будет только позор на всю жизнь, и жизнь в изгнании. Разве я заслужила такое оскорбление? 

- Думаю, что не заслужила, - отвечал воевода, - но ведь он уже был женат, когда вы с ним зачали дитя.

- Я ничего ему не обещала, это он нарушил обещание. И в конце концов, сколько женщин уже у него было? А у меня он был первым.

Алёна уже начинала горячиться и даже встала с лавки.

- Ну ладно тебе, - успокоил её Василий. – Я совсем не в упрёк тебе говорю.

Чародейка вроде успокоилась и снова села на лавку. Её присутствие почему-то радовало Василия. Алёна была умна, и богатырь не сомневался, что она понимает каждое слово из тех, которые он говорит, чего среди женщин ещё никогда не было. Возможно, если бы воевода часто общался со знатными особами, то нашёл бы там точно такое же понимание, но он не общался с ними, он был изгоем в этой среде, и потому теперь девушка, которая понимала, что такое честь и благородство, знающая грамоту, историю, тут же, несмотря на все свои пороки, стала для него родственной душой.

Только с ней Василий мог поговорить о римлянах, о Цезаре, о Рюрике, о мусульманах. Обо всём, что его интересовало. И поговорить не так, как он говорил с умными мужчинами, а с гораздо большей откровенностью и с большей эмоциональностью.