Серебро и свинец

Два слова спустя принесли «Компаративную лингвистику», и Лева рылся в ней, как барсук, до прихода Перовского. Капитан был перемазан смазкой и раздражен.

– В чем дело? – поинтересовался он у Кобзева, не слишком смущаясь субординацией.

– Нарисуйте волка, – приказал гэбист.

– Из «Ну, погоди!»? – съехидничал Перовский.

– Нет, – испуганно замахал руками Лева, – настоящего. Как можно более похоже. И медведя… если сможете. Еще лошадь, лосося и орла.

Перовский пожал плечами и взялся за карандаш.

– Странный какой набор, – пробормотал Кобзев, наблюдая, как под руками капитана на листах возникают одна за другой на удивление реалистичные картинки.

Тауринкс – если туземца звали так – наблюдал за царящей вокруг суетой с веселым любопытством. Потом внимание его привлекла электрическая лампочка, подвешенная на шнуре с потолка. Он привстал, чтобы оглядеть ее, с неожиданной осторожностью протянул руку, но касаться не стал и только пробормотал себе под нос нечто раздумчивое.

Лева перебрал готовые рисунки.

– Можно вас попросить, – обратился он к капитану, – э… не уходить пока. Вдруг не получится.

Перовский вопросительно глянул на Кобзева. Тот кивнул.

Лева пододвинул к аборигену первый лист, заглянул в последний раз на страницы «Компаративной лингвистики» и, сглотнув, произнес очень старательно:

– Влк…уос?

– Волкас, – поправил его Тауринкс. – Волкас.

Лева шарахнулся от него, точно от гадюки, невесть каким образом разлегшейся на столе.

– Что такое? – нервно потребовал Кобзев.

– Сейчас… – пробормотал лингвист вместо ответа. – Сейчас…

Он порылся в книге и нетерпеливо дрожащими пальцами достал еще один рисунок.

– Беарас? – спросил он настороженно.

– Бэрас, – согласился Тауринкс.

Лошадь.

– Эпус.

– Этого не может быть, – прошептал Лева, не сводя взгляда с туземца.

– Чего не может быть? – Кобзев тряхнул его за плечо. – В чем дело, лейтенант Шойфет?

– Этот человек… – Лева закашлялся, сбился и на‑чал снова: – Местный язык относится к индоевропейской группе.

– Ну и что? – не понял Кобзев.

– Этот язык, – пояснил Лева медленно, точно дефективному ребенку, – происходит от того же корня, что и русский. Я проверил – ур‑корни сохраняются.