Ракалия

Но я как раз этой стадии и опасаюсь; третий день уж лежит, едва заговаривая. А я ей, кстати, пробовал почитать кое-что из рукописи, вроде понравилось. Хотя, один б-г ведает, как я терпеть не могу бежать впереди паровоза, но перед Машенькой почитать можно, её вкусу я хотя бы доверяю…

В остальном дела слегка наладились. Виделся, между прочим, с Шуншаковым, и в этот раз проговорили с ним о литературе два вечера подряд. Я тут совсем отстал от столицы, дышу пылью в медвежьем углу, ничего не знаю… Так, говорят, Фёдор Михайлович некий фурор совершил новым романом, а только когда я теперь доберусь до него? Тоска, вселенская тоска хватает за сердце и не отпускает, а за окном бесконечная метель…

Но, впрочем, грустить уж надоело; надеюсь, что по весне прибуду и свидимся.

Покамест отсылаю вам, что имею и жду хороших вестей, непременно пишите. Арнольду передавайте мой низкий поклон, и Наталье Андреевне тоже, а в особенности – Сашеньке (до сих помню этот его искристый взгляд из-под чёлки, ну надо же, чудо как хорош!).

С теплом и любовью, ваш сын, Марк».

Закончив читать, я отложил пенсне в сторону и глянул напротив. Ольга Михайловна сидела, подпирая рукой задумчивую щёку, а Леночка с Левичевым уже спали в подушках качели.

Вокруг вовсю распевали невидимые сверчки, крепко пахло жимолостью, и было хорошо на сердце, приятно, будто не письмо чужого человека я читал только что, а стихи и свои собственные, посвящённые Ольге (у меня такие были).

Не зная, что сказать я выразительно хмыкнул.

Ольга откликнулась, всё ещё, видимо, витая мыслями в услышанном:

– А что же он такого написал, Фёдор Александрович? Не знаете? Это же безумно интересно, правда?

Я вспомнил о кожаной папке из сундука, в которой, возможно, как раз и хранилась рукопись этого Марка. Письмо меня самого, человека, имеющего отношения к прозе, немного раздраконило, и я тут же решил во что бы то ни стало залезть снова в мансарду – изучить сундук.

Случится это, впрочем, завтра, а сейчас, кажется, представился золотой момент, ситуация, которую я ждал с мая, с того самого часа, как в Летнем саду меня пронзили сквозь веточку невозможной сирени эти льдистые, испытывающие на прочность глаза.

В горле внезапно случилась горячая засуха, но я волевым усилием преодолел её и произнёс:

– Послушайте, Ольга…

И тут же снова этот стремительный, как будто немного удивлённый взгляд на мне, всё знающий и насмешливо раздевающий душу, но в то же время затевающий свою игру.