Тихая война

Да, сейчас они с Наталем занимались привычным делом, никак не сопряженным с политикой и заговорами – настало время исполнить обязательства перед Грассо и мастером Тевром – но…

“Мы не можем рисковать жизнями настоящих героев! Прошу, примите помощь сира Эрика!” - мысленно передразнил голос Ламмерта Лебрана. Холодный взгляд Эйнеке остановился на широкой спине рыцаря – тот ехал впереди.

По правде сказать, ненавидеть Эрика было не за что. Для слуги Спасителя – такого же инквизитора, как и сир Габриэль (которому, к слову, и принадлежала изначально идея приставить к близнецам охрану) – он был вполне неплох: тих, не склонен к проповедям и вполне вынослив – долгий путь он переносил стойко.

Впрочем, раздражения Эйнеке это не умаляло. Обида… После всего пережитого было совсем непросто заглушить ее голос!

При дворе Ламмерта Лебрана полуэльфа и впрямь звали героем, спасителем благородных господ. Дворяне Ас-Этре улыбались ему, слуги кланялись, горожане привечали в своих лавочках и трактирах, однако это была лишь красивая изнанка.

Под собой она скрывала страх: дикий, звериный, тупой. Отголоски этого страха Эйнеке улавливал в глазах тех, кто осыпал его благодарностями. Слышал в восхваляющих голосах. Все знали, что он сделал – что он загрыз человека, пускай и гнусного негодяя. Такого изнеженная людская натура простить не могла.

Одной рукой Лебран воздавал полуэльфу хвалу, другой пытался как можно скорее отстранить от себя. Когда близнецы заявили о том, что пора бы им исполнить обязательства перед Алонсо Грассо, Лебран явно испытал радость.

Он благословил их на дело и радостно выдохнул. Это было неприятно, но привычно – не в первый раз с Эйнеке случалось такое, да и в сущности плевать он хотел на покровительство очередного лицемерного дворянина. Грассо тоже стал заметно холоднее к близнецам, хотя и от заказа на зверя из “Сиреневых холмов” не отказался. И на это Эйнеке было по большей части плевать – работу-то с братом он всегда найдет! Самое обидное дерьмо случилось с Вивьен. Ее страх и ее отстраненность причиняла больше всего боли.

“Я не люблю ее. Я только увлекся. Я…” - сколько бы Эйнеке не убеждал сам себя в собственном равнодушии, в бесстрастности, внутри него гнила и кровоточила рана.

С Вивьен они так и не попрощались. В того самого бала Эйнеке даже толком и не говорил с ней. Каждый раз женщина находила причину уклониться от беседы с глазу на глаз. От того рана болела лишь сильнее.

“Да я из-за нее во все это встрял! И Ната из-за нее впутал!” - пробудился гнев.