Неживой

Для дорогих гостей он зажарит печень матёрого лося, сварит густой ухи из речной рыбы, растолчёт ягоды со льдом и орехами, достанет припасённые ещё с той зимы лакомства. Они будут пить вдоволь огненную воду, привезённую с большой земли, запивать её хмельной настойкой из ягод, пробовать чудные лакомства белокожих. Потом они обменяются подарками, обновят соседские клятвы, расскажут о том, как прошло лёто, и дадут знакомиться своим созревшими юношами и девушками, чтобы кровь их не застаивалась и было ещё сто поколений.

Сила в общей крови. И он, Зигой, под одобрительные крики и поклоны до самой земли, раздаст добычу всем, кому она нужна. 

А как Зигой отойдёт от чернючего похмелья, заготовят они последние запасы, в последний раз поторгуют, перекочуют поближе к реке, наготовят дров и окопают юрты первым снегом. Настанет зима, после первых морозов они будут только ходить к реке, долбить лёд, рыбачить и носить воду. Неспешно Зигой расскажет Турнагнэ всё, что видел в чужих землях, завяжет узелки о походе в родовой пряже, починит все свои инструменты, копья и луки, смажет биорнским салом кольчугу, поножи и шлем, чтоб не гнили.

А потом будет ходить в гости до соседних юрт, играть ей песни на балонде, дудеть в трубки, развлекать её, растить старых детей и делать новых. 

Так пройдёт зима и настанет время снова идти за добычей.

— Что говорит твоё колено, Зигой-абай? — спросил на рассвете подошёдший Хэргэк.

— Болит, — ответил Зигой, в задумчивости потирая свой ус и щурясь от слишком яркого солнца.

— Плохой знак, — расстроился Хэргэк и коснулся кончика уха. 

— Только того знак, что будет трудно, — усмехнулся камыс. — Мужчине и должно быть трудно. 

— Плохое чувство внутри, — признался Хэргэк, положил ладонь себе на грудь и очертил круг. — Вернёмся?

— Без добычи не вернёмся. Запрягай коней, — Хэргэк увидел его улыбку, словно высеченную на идоле посреди ледяной долины, тяжёлую и пропитанную силой, ухмыльнулся сам и пошёл исполнять поручение.

***

Три дня пути узкая дорожка изгибалась словно коварная змея.

От песчаного берега  и соснового бора, проросшего в сухой глине, поднялась она на старые, осыпавшиеся в воду скалы, увела на скалы молодые и ещё высокие, и спустилась в леса дремучие. 

На второй день запах моря почти исчез из воздуха. Почва под ногами перестала извиваться, всё меньше обнажала рытвин и корневищ. Обоз перестал застревать, дорога стала шире, твёрже и утоптаннее и больше не гуляла то вверх, то вниз.