Серпантин

Возможно, когда-то некий наивный и не шибко смышленый недоидеалист-псевдоромантик-провинциал-и-просто-славный-малый-в-некоторых-делах, совершенно неизвестный никому кроме себя, своей персоны и его самого, отправлял почтовым голубем послание своей пассии, в некотором роде служившей для него музой.

Письмо было страстным, исполненным учтивости, благодушия, отчасти неловкости в высказываниях, но, непременно, огромной любовью, скрывающейся между строк и вырывшейся со станиц потоком теплого воздуха, греющего разум и сердце.

Если даму не настигла болезнь, то спустя продолжительное время, она получала это письмо, которое после прочтения аккуратно складывала в ящик стола, после чего расторопно писала ответ, думая о том, что, возможно, когда-то эти слова уже звучали. Может, более красноречиво, лаконично и утонченно, кто знает. Известно было лишь одно: в этом времени, в этот самый момент и в эту жизнь, какой суровой она бы ни была, они принадлежали ей и только ей, и это несомненно трогало ее до глубины души.

Порой это занятие кажется мне совершенно бесполезным. Но я переубеждаюсь в этом, когда создаю что-то, что приносит хотя бы малое эстетическое удовольствие моему глазу. Стихи, например:

Пишу потомкам, до которых это не дойдет.

Пишу тому, кто это не прочтет.

Пишу тому, кто одинок, расколот.

Пишу тому, кто смысла не поймет.

Пишу о тех, кто недостоин.

Пишу и тем, которых нет.

Пишу о тех, кого все любят.

Пишу и тем, любви в жизни которых нет.

Пишу, взяв на излом слова и рифмы.

Пишу, неоднократно изменяя смысл строк.

Пишу, заковываясь в панцирь бестолковой мысли.

Пишу, про берег пляжа, и как в полночь, почти бесслышно, сыплется песок.

Пишу, бродя по скалам, рифам, созданным сознанием.

Пишу, с упорством рассекая в воде соль.

Пишу, уверенно и ловко, проскользая под волной, без жизни риска.

Пишу, со дна поднявшись и оказавшаяся едва живой.

Пишу я все, что поддается переносу на бумагу.

Пишу я истины, чьим смыслом только слезы вытирать.

Пишу я, закрывая старый, шаткий дом на ставни, и в страхе ускользаю бегло вспять.

Пишу я, в угол кривенький забившись, и, обретя в конце концов покой,

сижу и с наслажденьем наблюдаю за лицезрением меня Луной.

Теперь пишу о самых страшных муках, о том, что все пылает, рушится, гниет.

Теперь важнейшие решения возлегают вовсе не на тех, кто этого так ждет.