Левиафан. Пути Древних

Прежде, чем живые смогут проститься спавшими и они будут сожжены на священных кострах, провидцы города должны провести надлежащие ритуалы, чтобы очистить тела от наветрия смерти. Таков закон.

Он бросил Мидасу поводья своей лошади и спрыгнул с кобылки, мимолетным движением достав что-то из седельной сумки. Парень подошел к девушке, которая была еще так молода. Он видел, как соленый комок из слез и ярости подступил к ее горлу и она из последних сил пытается удержать его, чтобы не опорочить честь Милана.

Карн протянул ей алую льняную тряпицу, в которую были завернуты цветки горечавки.

Казалось, что бирюза лепестков засияла еще ярче и своим цветом стала похожа на его глаза.

– Он сорвал их для тебя, – проговорил Карн и его голос дрогнул. На миг он потерял контроль над собой и эмпатическая волна, исходившая от девушки, захлестнула его.

Она приняла цветы дрожащей рукой, а потом бросилась на шею слепцу, принесшему ей последний подарок возлюбленного. Она ткнулась ему в плечо и тихо заплакала, без громких всхлипов и сотрясаний всем телом, чтобы никто не увидел ее слез.

Так здесь принято – женщины русов не плачут по своим мужчинам, ушедшим в небо по дороге долга и чести.

Вскоре кто-то увел девушку, а Карн двинулся в ту сторону, где, как он ощущал, находится Мидас. Он видел ауру своего спутника, а в ней – отголоски сопереживания и печали. Лишь отголоски, ибо есть у бессмертия одна характерная черта – с веками она притупляет все человеческое.

Парень хотел что-то сказать древнему богу, но осекся, неожиданно ощутив рядом присутствие человека, которого уже встречал.

Однако если в их прошлую встречу этот человек был лишь бледным отражением самого себя, то теперь его аура лучилась первозданной мощью, чем-то напоминая ауры Стражей рассвета и вместе с тем кардинально отличаясь от них.

– Чтоб меня гром небесный испепелил! – хохотнул Мидас, тоже заметив этого человека. – Воистину говорят, все возвращается.

– Не все, но в основном, – поправил его сухой, но крепкий голос, принадлежавший седовласому мужчине солидного возраста.

Мужчина не был стариком в полном смысле этого слова, он был высок и крепок, как все русы, но главное – его глаза, цветом они напоминали весеннюю траву и были полны жизни, так что едва не светились.

На нем была длинная и просторная одежда, похожая на греческий хитон (ближайшая аналогия, пришедшая на ум Мидасу). Одежда была выполнена из простого однотонного льна белого цвета и перехвачена в районе талии узким кожаным ремнем.