Виашерон 2. Шахта Шепчущих Глубин, Том I

Голос исполнителя вместе с всё ускоряющимся перебором струн затягивали слушателей в мир музыкальной магии. Когтистые пальцы всё быстрее бегали по струнам, не нуждаясь ни в медиаторе, ни в мизрабе[7], а вместе с ними ощутимо менялся голос Маджестро.

Фальцет исполнителя заходился в лихорадочном экстазе.

♪ Gallileo, Gallileo,

Gallileo, Gallileo,

Gallileo Figaro — magnifico! ♪

Настроение песни постоянно менялось, как лента Мебиуса. Гитарные риффы, насколько музыкант смог изобразить их на лютне, дали бешенный толчок слушателям, создавая бушующий напор энергии.

На лицах окружающих меня дроу не было какого-либо недоумения. Похоже, они прекрасно понимали текст. Я готов был поклясться, что исполнял его кенку в оригинале, но дроу знать английский никак не могли. Видать, игра заботливо переводила любую речь на местный диалект. По крайней мере так ИИ поступал при общении с иностранцами. А, может, это наш собственный мозг воспринимал чужую речь так, как ему привычнее, и я слышал английский там, где его не было и в помине.

Баритон Маджестро, тем временем, подымал в сердцах публики что-то спящее, что невозможно выразить в словах, но что заставляет задыхаться от восторга. Стоп, баритон? Не может у него быть такого диапазона. Вероятность слишком мала. Да и голоса разительно отличаются. Его тенор словно принадлежит кому-то с комплекцией Паваротти, а баритон — существу лет на 20 младше и килограммов на 50 легче.

♪ So you think you can stone me and spit in my eye

So you think you can love me and leave me to die ♪

Сидящие за соседним столиком дроу неосознанно начали притоптывать в такт композиции.

Меланхоличный тенор менестреля вернулся, насылая на публику светлую грусть.

♪ Nothing really matters

Anyone can see

Nothing really matters — nothing really matters to me. ♪

Когда смолк последний такт музыки, в Сломанной Флейте воцарились оглушительная тишина. Посетители неуверенно переглядывались, словно не зная, как реагировать на произошедшее.

Маджестро, всё так же не поднимая взгляда, неуверенно заметил:

— Наверное, вы к такому еще не готовы, но вашим детям это понравится.

Убелённый сединами дроу, сидящий через два столика от меня, вскочил на ноги и зашёлся в разъярённом вопле.

— Это возмутительно! Как можно издеваться так над благородным инструментом! Кто пустил сюда этого проходимца?! Я думал, что это элитное заведение!

Кто-то поддержал его, и вскоре комнату наполнил разгневанный гул.