Крылья распахнуть!

И боцман свирепо гаркнул в ответ:

 – Хлебай свое пиво, пузан, пока тебе рожу не таранят!

В пировавших леташах тут же пробудился командный дух: нашему капитану хамят?! Парни загомонили наперебой:

 – Это кто таранить будет? Ты, рябой? Бабу свою тарань!

 – Что эти облачные кони вытворяют, а?

 – Свой капитан от них убег, так на чужих гавкают!

 – И бьют всемером одного!

 – А ну, братва, подрежем им курс!

Толстяк отбросил кость, воскликнул:

 – Эх, вспомнить, что ли, молодость?

И бесстрашно атаковал боцмана Хаанса.

Леташи бодро поддержали своего капитана. И закипела такая удалая потасовка, что музыканты, переглянувшись, сменили мелодию на марш «Великая Битва у Черной скалы».

Даже трусоватый юнга Олух не забился под стол, как делал обычно, если поблизости вспыхивала драка. Держась подальше от общей свалки, он подбирал разбросанную посуду и швырял кружки и миски в Дика Бенца. Не попал ни разу, хотя молодой небоход представлял собой отличную мишень: он так и не спрыгнул со стола, азартно и весело обороняя взятую высоту от атак мятежной команды.

За шпагу парень не брался, но и безоружным не был: подавальщица нырнула в каморку, вернулась со шваброй и швырнула ее Бенцу. Тот поймал швабру на лету, тут же произвел жалкую деревяшку в высокий ранг оружия и пошел лупить ею по головам и плечам.

Общее веселье прервал истошный вопль от двери:

 – Стража идет!

Леташи метнулись к дверям, оставив на полу двоих оглушенных неудачников. Первым исчез толстяк капитан: видно, крепко вспомнил молодость!

Экипаж «Облачного коня» замешкался, приводя в чувство халфатийца, которому перепало по голове.

А когда Райсул поднялся на ноги, удирать было поздно: в таверну входила стража во главе с усачом-сержантом. Тут же маялся удрученный трактирщик.

Оркестр, оценив ситуацию, перешел на похоронный марш.

 – Вот уж везет так везет! – с болью выдохнул Отец.

Попасть в каталажку для остатков погорелого экипажа было все равно что лезть в пещеру к голодному дракону.

Поручиться за леташей было некому. При неудачном повороте дела в суде можно было и в рудник загреметь: бродяги, буяны...

А кто совершенно не испугался, так это Бенц.

При первых звуках тревоги наглец отшвырнул швабру, спрыгнул со стола, снял свою шляпу с головы восхищенной подавальщицы, галантно сказал: «Благодарю, мое сердечко!» – и, не обращая внимания на общую панику, принялся отряхивать пыль с камзола и поправлять манжеты.