Эпоха Могущества

По велению Эйлина, феникс облетел узкую камеру.

Феникс был ослепительным, но Эйлин, привыкший ко тьме, даже не пытался зажмуриться. Его глаза, золотые, но лишённые силы, с интересом следили за птицей.

- Как жаль, что я не смогу проверить тебя в деле, - с досадой произнес Эйлин.

По велению мысли, феникс начал стремительно уменьшаться, пока не стал больше походить на птенца.

"Похоже, я могу контролировать его размер. Это интересно, - подумал Эйлин, - Ладно, пока никто заметил, пора прекращать."

Феникс исчез, оставив после себя лишь яркую вспышку.

Эйлин вновь уселся на землю. Кандалы на его ногах скрипели, отбрасывая на его лицо молчаливую тень.

Эти кандалы не были такими простыми, как могло показаться. Они были сделаны из особого сплава, который Джагер продал Хесейну. Это были особые кандалы, которые было невозможно разрушить, находясь на стадии ниже трансформации души.

Проще говоря, их не могло разрушить смертное тело. Эйлин несколько раз попытался, но был лишь безнадёжно избит надзирателем.

В отличие от кандалов, он мог с лёгкостью снести эту железную дверь.

Но в этом не было смысла. В любом случае, пока его ноги были прикованы к полу, он не мог покинуть это тёмное место.

Но Эйлин не собирался мириться с судьбой. В глубине его сердца билась несгибаемая воля, хранящая в себе последние крупицы надежды.

Эйлин верил, что если ему удастся достичь шестого уровня стадии формирования тела, он сможет убить Хесейна прямо во время казни. Пусть у него не было рук, а на ногах каналы, он был готов поставить свою жизнь на этот последний рывок.

Даже если Джагер был все еще в городе, Эйлин был настроен довольно решительно. Это была его последняя воля, заключенная в последний полет феникса.

Но Эйлин знал, что Хесейн не подставит свою жизнь под угрозу. Тем не менее, он точно прибудет на казнь, ведь иначе его действия не имели бы всякого смысла.

Сидя на полу, Эйлин выжидал своего смертного часа, хищно смотря на расписанную одним единственным именем стену.

Прошло несколько часов прежде чем железная дверь заскрипела.

Эйлину был знаком этот звук. Дверь камеры отворялась лишь тогда, когда его приходил навестить единственный гость.

В сырую, тёмную комнату ворвался яркий свет фонарей. Носа коснулся едкий запах вина. Эйлин вздрогнул, но остался сидеть на полу.

С холодным и суровым лицом в камеру вошёл надзиратель. Эйлин знал его как высокого мужчину с короткой щетиной и пожелтевшим от алкоголя лицом.

Войдя, надзиратель с нашмешкой взглянул на Эйлина.