Записки колдуна

Каштановые волосы Маэль развевались на ветру, ее чудесные глаза смотрели прямо мне в лицо; я обратил внимание на движение за ее спиной и сфокусировал взгляд мимо эльфийки, сзади нее: там стоял эльф с натянутым луком, и в следующую секунду стрела поразила Маэль прямо в грудь. Она вскрикнула и обмякла с застывшей гримасой боли – я не мог пошевелиться, все мое тело парализовало, а эльф, тем временем, подошел ко мне: его лицо было мне знакомо; эльф разразился жутковатым смехом и краски окружающего мира начали смешиваться в цветном месиве, стекающем по невидимому холсту.

— Тебе пришла какая-нибудь полезная мысль в голову?– спросил он.

— Она… она жива?– еле выговорил я.

— Я могу продолжать так весь день и ночь, не часто можно повеселиться от всей души.

— Она жива?– повторил я свой вопрос

— Не это тебя должно сейчас волновать. Ты ее больше никогда не сможешь увидеть, давай-ка я еще раз спрошу: ты хочешь мне отдать магические секреты и артефакты?

— Ка-ти-сь в ад!– ответил я ему.

— Снова непонятно выражаешься.

Я всегда был противником этого глупого метода с внушением. Рано или поздно все понимают, что урон ненастоящий, но если сделать повреждения необратимыми… то и говорить уже хочется охотнее, ты не находишь?– говорил он медленно, наслаждаясь каждым словом.– Подержи,– обратился он к помощнику и отдал ему посох,– скажем королевской чете, что его не берут галлюцинации, они, конечно, расстроятся, ведь он спас нынешнего короля от смерти, но когда я вытяну из него секреты, то они будут довольны,– с особой злобой проговорил он.

Он взял кожаный сверток из рук слуги, и развернул его на столе: в нем лежало множество всяких инструментов с зубцами, вытянутые клещи, острые ножи, об которые взгляд резался. Комплект по доставке максимально невыносимой боли! И страданий!

Он взял длинные тонкие ножницы, а затем засунул их мне в обе ноздри; я пытался сопротивляться, но был парализован, и не мог пошевелить даже пальцами. Вдруг я услышал чей-то вопль, леденящий душу, осознание пришло не сразу, что это я кричу.

Он соединил концы ножниц и перерезал мне носовую перегородку. Я уже не мог ни ясно видеть, ни четко соображать: слезы заполнили мои глаза, а пелена боли застелила разум. Тогда он к самому уху наклонился, и прошептал:

— Ты можешь говорить все, что тебе известно, и тогда эта мука прекратится, может быть, ты даже сможешь уйти.

Я попытался плюнуть ему в лицо, но едва ли попал в него. Мир расплывался в солоноватых образах слез.