Воин Великой Тьмы (Книга Арьяты и Трогвара)

А теперь – уходи! Не вынуждай меня прибегать к заклятьям Света!

– Света… – медленно проговорил посланец Темного Владыки. – Некоторые из этих заклятий служат тем, кого я убил… Да, конечно, я удаляюсь. Данный мне приказ выполнен, и больше меня тут ничто не задерживает. Хочу только предостеречь тебя, почтенный Эммель-Зораг, – остерегайся тех женщин-воительниц. Сдается мне, что против них не устоит даже твоё колдовство.

Закончив свою речь, чудовище неожиданно сложилось почти вдвое, громадные клешни превратились в отбрасывающие землю лапы; мгновение – и на поверхности остался лишь небольшой холмик взрыхленной земли.

Слуга Великой Ночи скрылся.

Эммель-Зораг постоял ещё несколько мгновений на пороге, затем, словно опомнившись, юркнул внутрь дома. Клацнул поспешно задвинутый засов. Псы как по команде бросились обнюхивать оставленную странным пришельцем яму.

Путаясь в полах халата, Эммель-Зораг мелкими старческими шажками просеменил на второй этаж своего дома. Трогвар спокойно лежал у него на руках.

Поднявшись, старик некоторое время стоял, охая и кряхтя, пока не прошла одышка. От лестницы вёл длинный коридор, деливший дом пополам. Видно было, что здесь уже давно никто не живёт и по коридору ходят лишь изредка, – по углам скопились паутина и пыль, паркет совсем рассохся, с потолка обваливалась штукатурка, обнажая полусгнившие кости дранки, когда-то элегантные шпалеры на стенах выцвели, и невозможно было различить, что на них изображено. Но Эммель-Зораг, казалось, сейчас ничего не замечал – что-то бормоча себе под нос, он бережно нёс младенца, прижимая его к себе.

Старик остановился перед крайней дверью. Когда-то украшенная тонкой резьбой и искусно выполненными бронзовыми украшениями, сейчас она являла весьма жалкий вид. Бронза отвалилась, черви источили причудливые завитки узора. Дверная ручка отсутствовала, и Эммель-Зорагу пришлось немало повозиться, пыхтя и неразборчиво бранясь, чтобы подцепить заевшую створку. Внутри комнаты всё покрывал толстенный слой пыли – сюда, похоже, не входили уже не один десяток лет.

Пыль серым ковром лежала на полу, на низком подоконнике затянутого древней паутиной окна, на небольшом столе чёрного дерева, когда-то нарядном и радующем глаз, а ныне покосившемся, рассохшемся и покрытом царапинами… Здесь царила её величество Пыль, и ничего, кроме неё да упомянутого покосившегося столика, в комнате больше не было.

Старик огляделся, продолжая что-то неразборчиво бормотать.