Реснет: начало

– Если он может забить через год, то почему не может забить уже прямо сейчас?

– Скажем так, – вкрадчиво говорил я, – есть у меня на него кое-какой компромат. То, что может сильно опозорить его в глазах отца. А он, уж поверь, очень зависим от своего отца.

Говорил я ровно и уверенно, будто и не выдумывал вовсе. Это был не первый раз, когда я врал ей, так что опыта (не самого полезного, признаю) уже набрался.

– Но есть проблема, – продолжил я. – Этот компромат потеряет свой смысл уже через месяц.

– Значит, хотя бы месяц у нас есть? – то ли утвердила, то ли спросила Настя.

Тут я сильно пожалел о том, что ляпнул о месяце вместо, например, недели. Но деваться было некуда, ведь если бы я стал чрезмерно мудрить, то моя история перестала бы казаться правдивой. Нить вранья и так уже сильно удлинилась, и я побаивался, что вот-вот запутаюсь в ней сам. Поэтому я был вынужден кивнуть.

Покидал ее комнату я с разочарованием на душе. Меня тяготило и то, что я все больше превращался в лжеца, и то, что мне, возможно, придется торчать в этом аду еще целый месяц.

Если говорить на чистоту, то второе отягощало меня гораздо больше первого.

Еще я думал о том, что Настя становилась не так уж и безразлична мне. И хоть в приоритете для меня все равно была собственная безопасность и скорейшее возвращение домой, я, пусть пока еще слабо, но волновался и за нее. Я уже не отрицал даже то, что, возможно, попрошу Максима помочь и ей тоже. Скажем, подкинув пару тысяч байлинов на ее игровой аккаунт.

В ту ночь я снова плохо спал, снова ворочался и, как следствие, снова стал жертвой пинков с нижней койки.

Не знаю, стоит ли это рассказывать, но это была первая ночь за время моего пребывания в этом детском доме, когда я увидел сон. И это был очень приятный сон. Я был дома, сидел на кухне и вдыхал приятный запах кофе. Раньше, когда я в действительности находился дома, я не испытывал никакого особенного чувства блаженства. Все было обыденно, и мой постоянный отдых казался мне чем-то самим собой разумеющимся.

Но сейчас, будучи погруженным в этот чудный сон, мое сердце ликовало. Как будто я все еще понимал, что на самом деле нахожусь не дома, а в опасном месте, и что это всего лишь временное счастье, которое необходимо ценить и беречь. Видимо, поэтому мой разум так отчаянно хватался за образы в этом сне, не желая прерывать их.

Спиной ко мне стояла мама и занималась готовкой на плите. Она обернулась, и я почти успел увидеть ее лицо. Почти успел.