Терн

В лунные ночи сидхи часто засиживались допоздна и в сливающемся свете двух небесных Гончих пели странные свои песни, дисгармоничные и резкие для человеческого слуха, без выраженной мелодии – песни, так не соответствующие внешнему облику сида. Но сегодня небо заткало пеленой, низкие облака спустились почти к самым вершинам леса, и сидхи разошлись, оставив, как и обычно, посреди площадки негасимый магический огонь.

Выждав достаточное время, Гончая осторожно двинулась вперёд. Сердце билось неровно, дыхание сбилось. Она боялась и ничего не могла поделать.

Если угодит в плен, то лучше даже не думать, что её ожидает. Но такого не случится, поскольку всегда оставался эликсир последней надежды, после которого – только пепел, какой не смогут допросить даже лучшие из Мастеров. Её никогда не захватят. Она выполнит задание, вернётся в Некрополис, получит новую руну…

* * *

– Знаешь, Тёрн, а я ведь никогда не думала, что будет потом. Когда сниму ошейник Гончей. Будущего словно и нету. Завтра никогда не настанет. Следующий год никогда не придёт.

Есть смерть, но нет старости и слабости. Нет семьи, нет детей, ничего нет. Есть только Гильдия Мастеров, и есть руны. Это казалось очень важным – получить новую руну. Неимоверно важно. Даже важнее жизни.

– Гончие никогда не выходили замуж?

– Нет. Никогда. Те, кто становился… ну, ты понимаешь, кому уже не требовалось никаких эликсиров, чтобы оставаться Гончими, тем уже и семья никакая не нужна. Ведь цель Некрополиса – победа над Смертью, её подчинение, а вовсе не прирост уже живущих в этом мире.

Мастера всегда говорили, что в Райлеге развелось слишком много ходящих, жрущих и гадящих тел.

– Да, слышал я такое, – вздохнул Тёрн. – Не хотел верить, но пришлось.

– Вот именно. Гончие ведь не живут, как и весь Некрополис. Даже те, кто просто землю пашет. Не живут, и всё. Тянут себе лямку, от рождения до могилы.

– Не всем ли смертным уготовано то же самое? – осторожно осведомился Тёрн.

– Нет. О нет! – помотала головой Гончая.

 – Слышала я… что есть земли, где живут радостно и не умирают по-настоящему… как я говорила, когда гаснешь – и всё, и ничего от тебя не остаётся, даже памяти.

– Интересно, – с каменным лицом проговорил дхусс. – Только где ж страна такая?

– Так ведь это сказка, – вздохнула Стайни. – Но красивая. Я её с детства помню. Всё, что могла, забыла, мамы лицо – и то забыла, а сказку это глупую – помню. С чего бы так, непонятно.