Карающая длань законотворца. Том 2

— Я предупреждала.

Схватив меч, я поразилась гладкости рукояти. Всё тело хранителя покрывали молнии и вырастающие на глазах шипы, но рукоять, рукоять была гладкой, как щека младенца. И такой же тёплой, будто живой.

Едва я занесла клинок над второй рукой отца, навершие хранителя полыхнуло красным и забилось в такт моему сердцу.

Что за чёрт…

— Ха. Ха-ха-ха! — рассмеялся Идир, грубо подбрасывая Каэля вверх. — Я знал! Я всё знал с самого начала! Ты не законотворец, Диела! Законотворец не может быть женщиной, не может, — совершенно по-сумасшедшему зашептал он.

— Этой силой наделил меня сам Святейший. Не знаю, о чём ты говоришь, но я законотворец. Отпусти Каэля, повторяю в последний раз.

Герцог вскинул голову, смотря на принца, потом прищурился и с силой швырнул его в меня.

— Ты жалкая, такая же жалкая, как и Луяша, — выплюнул Идир, придерживая отнятую руку у обрубка. — Та тоже хотела стать законотворцем, но слава богам, отец не пошёл на этот глупейший шаг.

Пока он смотрел в пол и бормотал, я аккуратно поставила Каэля на ноги и кивнула Гражеце.

— Хотел!!! — взревел он. — Хотел прославить наш род, да! Я хотел… хотел… Чего я хотел?..

Кажется, ему становилось всё хуже. Он явно бредил. Я с сомнением посмотрела на оставшийся за спиной коридор и усмехнулась. Иэль где-то там, да? Прячется, не желая показывать себя, ведь Тень никто не должен видеть.

— Трус. Господи, какой же ты трус. Ненавижу. Я ненавижу тебя, Иэль! Чтоб ты сдох в муках совести, кошак паршивый.

Я воткнула лезвие хранителя в пол и опираясь на него, как на палку, поднялась. Отрастающее запястье всё ещё дёргало, боль разливалась по всему предплечью, уходила в подмышку и замирала где-то в районе сердца.

Да и чёрт с тобой, скотина.

Я сплюнула кровь и подняла глаза на отца. Ну давай. Попробуй забрать у меня то, что дал бог.

Помещение, где обычно проходили собрания старейшин, было гораздо меньше сегодняшнего зала. Все условности при прохождении экзаменов на императрицу, или придворную даму, или ещё какую-нибудь даму соблюдались редко, но главное оставалось неизменным — все причитающиеся на экзамене вопросы задавались исключительно тремя старшими. Тогда как круг старейшин насчитывал больше двухсот негласных правителей империи, с которыми приходилось считаться даже императору.