ЛЕС. Часть 1,2,3

Тепло и мятный аромат обдали меня как облаком, я прижался к косяку. Она провела теплой рукой мне по волосам, щеке, прошептала.

- Только не Захаровна, Никифор Иваныч, а Захарьевна! – ее пышная грудь была в сантиметре от меня, от ее дыхания дрожали ресницы. – Что у нас, Митрофанушка, учитель еще не в себе, раз взял тебя с собой?

Митька, слава ему, оттянул меня от гипнотического взгляда этой бестии на лестницу, закрыл собой.

- Все хорошо у нас, Полина Захарьевна, - сказал он, - Оклемается к вечеру, край к завтрему!

- К завтрему! – повторил я.

Полина протянула грациозно руку, задела пальцем кончик моего носа.

- Ой, смотри, Никифушка, допрыгаешься! Меня Кондрат давно замуж зовет, а я вот, как дура, все от тебя слов приятных жду! – она театрально вздохнула, выпорхнула, исчезла из вида. С улицы прожурчал ее звонкий голосок: - Да видно не дождусь!

Как только парализующий взгляд блондинки отпустил меня, я развернулся и неловко зашагал по лестнице вниз.

На середине пути я остановился, повернулся и спросил у Митьки шепотом.

- Это что за чудо такое колдовское?

- Так это Полина, невеста Ваша, Никифор Иваныч, - ответил он, улыбаясь. – Что и ее не помните?

Я нервно замотал головой.

- Ха! – усмехнулся Митька. – Видать крепко Вас долбануло, раз первую красавицу в общине из памяти вышибло!

Я вытер пот со лба, продолжил спускаться.

Ну, надо же, первая красавица! И моя невеста!

Хотя, стоп! Ведь не моя, а этого везунчика Никифора.

Но тогда почему меня так в пот бросило? Ассимиляция что ли с Никифором происходит?

Ошалевший от еще одной новости, я продолжил медленно спускаться. Голоса, жарко обсуждающие что-то, нарастали. Может, мне как раз кости промывают? Но, ступив в небольшое, душное помещение с низким давящим потолком, озаренным несколькими лучинами, услышал.

- …как у тебя, Поликарп Игнатьевич, обстоят дела с оружием? – спрашивал крепкий мужик во главе стола, поглаживая аккуратную белую бородку.

Перед ним на столе лежал толстый открытый журнал, на краю горела лучина. Он перебирал пальцами палочку, заменяющую карандаш. Слева от него чуть позади, привалившись к стене, понурив голову, дремал старейшина, откровенно похрапывающий в жидкую длиннющую бороду. Лицом к председателю собрания и спинами ко входу на длинных в четыре ряда лавках сидели около двадцати человек, в основном мужики.