Цика

А если слушали – не понимали. Тогда сказал он: «Не бывать вам более птицами! Не летать свободными в небе ясном!» Взлетел в последний раз, да разбился о камни перед народом своим. Поняли мы – чего лишились, но поздно было. Свершилось по слову предсмертному. Взлететь хотели – но тянуло вниз золото. Ни один не смог. Перестали быть мы птицами и превратились в подобия людей, но с крыльями. И ушли мы с празднества. Долго уже идем, конца краю не видно этому. Хотим снова птицами стать. Но крылья наши тают. Всё больше мы люди, всё меньше – птицы.

Никто не поможет нам, чтоб обрести былое. Только мы сами в силах сделать это. Не один мир уж прошли, да только нигде не нашли пристанища. Видно судьба такая – вечно скитаться по чужой земле…

Канъюн смотрела на поникшие лица ромалов, и было ей горько и обидно за них. Что смогли променять свободу на золото, что утратили себя и бродят неприкаянными по свету. Опадут перья у них, исчезнут крылья, и станут они простыми людьми, не знающими дома своего. Не завидная участь.

Горькая судьба.

Канъюн, наплевав на все условности, подошла к старшему, наклонилась к его лицу и свистящим шепотом – горло перехватило – сказала:

- Я сделаю. Обещаю. Вы станете вновь свободными.

10.Так и будет

Знала, что не нужно подходить. Да жаль его – лежит, кровью истекает. И одежда не наша. Ну, что не наша – то не главное. Вот только новая она. Совсем новая. Не бывает такой.

Цика внимательно разглядывала человека на земле, медля с помощью. Исцелять она умела, да всё по мелочи – кровь остановить там, дыхание облегчить, коли кашель донимает или горло болит.

Только видно, что рана большая – много крови потерял. Пыль рядом с ним почернела, а одежда золотым шитьем блестит – чистая. Это Цику удивляло и настораживало больше всего. И привлекало.

Ползучка уже начала зеленые побеги выпускать – на запах крови. Еще немного – вылезет вся, оплетет человека коконом и остатки крови вытянет. Вздохнув, словно сняв груз с плеча, девушка присела на корточки и склонилась к раненому.

Нащупала нужную жилку на шее, приложила два пальца и попыталась почувствовать источник боли – надо было знать, насколько рана опасна для жизни.

Придуривается, точно. С такой раной и сражаться можно. Цика недоуменно приподняла брови и потрепала ладошкой по гладко выбритым щекам мужчины. Мужчина приоткрыл глаза, поморгал и шевельнул губами.

- Ну, говори, - требовательно сказала Цика, - что молчишь? Я слушаю.

- Ты кто? – раненый говорил тихо, но внятно.