Кровь, иприт и изумруды

Грехами их «бога»? Страданием каждой ее части, что желала исторгнуть боль на все, что попадало в поле зрение воспаленных, проклюнувшихся по корпусу черных окуляров? Единственное, он знал, что добровольцев пойти на «сборку» не было. Сырье хексенстрикеры брали из тюрем... и из запасов военнопленных.

Чуть сдвинув бинокль, Байрон проследил, как гигантский комок пульсирующего мяса, лапок-отростков и костей, шустро покатил к домикам к востоку от церкви.

Еле заметным разрядом призрачных игл сверкнула пушка и несколько солдат, судя по форме, из взвода Майфилда, распались в тысячи мокрых ошметков так и не добежав до деревенского пруда.

Всего и осталось от них, что скользкие мешки, желудки вперемежку с легкими, распластанные и истекающие паром на мерзлой земле.

Холодное и липкое пламя снимало кожу и плоть, как кожуру с ошпаренного кипятком плода. Свежевало заживо, оставляя за собой изуродованное, вопящее месиво, которое фламменфлейшер, переехав костяными траками, впитывал в себя.

Танк чуял живых тем же гнусным образом в эфире, что и Байрон мог ощутить присутствие человека и в миле от себя.

Вот трое солдат спряталось за высоким, футов восемь, основанием разбомбленной водонапорной башни, ожидая, что фламменфлейшер пройдет мимо.

В окулярах они предстали крошечными фигурками — лиц не разобрать — но Байрон точно знал, что испытывают солдаты. Смертный, безотчетный страх, тот, что лишает воли и стирает разум из головы. И надежду. Что нечто, сам Великий, обратит свой взор на ничтожную букашку и избавит ее от страшного конца.

Но, чему не суждено сбыться, того и не будет. Тварь остановилась на узкой тропе, завертела связанной из кишок пушкой и дала разряд прямо по основанию водокачки.

Сухую траву вокруг залило алым. Байрон отдал бинокль Фоксмейеру.

Рядом с ним, над краем «лисьей норы» возникла лопоухая физиономия Хейли.

— Я однажды видел кусочек формы наших кавалеристов в таком. — Убито сообщил Фоксмейер. — Поганая смерть. Или не-смерть.

— Сэр Ф-Фоксмейер, зачем же вы говорите такое? — Юнец позеленел.

Если бы его не стошнило раньше, он бы точно выдал свой ланч обратно, когда речь зашла о флейшерах.

— А чтобы ты, рядовой, не вздумал лапки свои хилые поднять, абы чего случится, а? — Он подмигнул Байрону.

— Да кто ж это удумает?

— А что? И такие бывают на этой войне. Вот кому точно не светит сдаться нашим пикоголовым друзьям и стать верноподданным Кайзера, его Стервятничества, так это господину Байрону.