Кровь, иприт и изумруды

Инстинктивно, длинные пальцы Байрона оплели рукоять кинжала на поясе. Морда противогаза хищно потянулась за жестом рядового. Неужели...

— Что? Деревенские бунтуют?

— Да нет, нет, сэр... — Донахью затряс головой так рьяно, что его шлем чуть не слетел. Засопел и принялся сбивчиво объяснять. — Там бабы одни, ну пятеро, что ли. Лопочут на своему, фрау эти. Грят, ну насколько я понял, что у них сыновья в кайзеровской армии, забрали месяца два на фронт, писем нет! И вот они хотели бы...

Байрон все моментально понял.

Часть его хотела сказать Донахью и Тайреллу, чтобы они пальнули в воздух пару раз и разогнали женщин, но тут его взгляд упал на мертвецов. Бесстрастные и все же, искаженные предсмертной агонией, они не просили ничего, но... какой в том вред?

— Только посмотреть, рядовой.

Поначалу все шло неплохо. Четверо женщин — не так, фрау, — зашли в коровник, робко всматриваясь в полумрак.

Пожилые, кажется, ни одной моложе сорока. Одеты небогато: выцветшие юбки, замызганные передники, волосы уложены под чепцы без особой заботы.

А чего ради, в прифронтовой деревне, где будни обещают только мрак и голод?

По-немецкие рубленные и суровые черты, чуть подкопченные остатками августовского солнца. Ни капли мягкости, грубый лен вместо шелка. Или он слишком строг, и это след того, как много приходится брать на себя женщинам в отсутствие своих мужчин?

Байрон властно махнул рукой к стене, призывая пройти и посмотреть.

Глаз на него они не поднимали. Кто-то испуганно всхлипнул. Одну из фрау повело когда она разглядела ближайшего к ней солдата, и, без приказа, Донахью бросился к ней, не дав упасть в обморок.

А он стоял столбом, силясь распутать клубок мыслей у себя внутри.

Незаметно для себя Байрон отвык воспринимать женщин как-то иначе, чем как разбитых фарфоровых кукол. На третий год войны они слились в общий комок грусти и покорной сломанности, начисто лишенный индивидуальных черт.

.. ускользающий слепок матери, которой он не знал и знать не мог.

На другом краю восприятия обосновались грубо хохочущие проститутки, к которым его бывало заносило общим солдатским прибоем. Удивительно, но они противоречили сговорчивым нежным феям из кино и водевилей. Со стиггийцем остаться наедине готовы были только самые смелые или отчаявшиеся, и такие требовали от него многое... Забирали свое в обмен на дрожащий огонек удовольствия.