Последний из Двадцати

И смачно, от всей души, плюнула на уже нерабочую механическую куклу. Что-то личное, заинтересовался Рун? Как минимум, следовало взять на заметку.

- Ар-ро, сука, если ещё раз выкинешь что-то подобное! - великан, едва заметивший это, горой двинулся на мелкого разбойника, но ткнулся в механическую ладонь закованного в латы человека.

Виранская броня, Рун прищурился. Никто из разбойников не говорил, что в этом замешаны виранцы. Впрочем, малуриты в руках разбойников точно появились не из ниоткуда.

- Ар-ро, Ата-ман, - Мик нахмурился, но решил не продолжать конфликта.

Ата-ман подошёл ближе к пришедшему в себя, но обессилевшему от жуткой потери крови мастеру Рубера. Чародей умирал, полностью смирившись с этим. Тяжело и редко вздымалась грудь учителя фехтования, ртом он ловил последний шанс вдохнуть. Вдруг, его губы сложись в ухмылку - из последних сил он исторг из себя пару слов, тут же закончившиеся резким ударом.

Ата-ман, спокойный до того, готов был разорвать разлёгшегося перед ним чародея. Выпрямился во весь рост, занёс над ним ногу - уже напрасно, последний удар вышиб из старого чародея остатки силы вместе с жизнью.

После случилось то, чего никто не ожидал.

Механическая кукла бросилась под тяжёлую стопу главаря разбойников, в отчаянной и бестолковой попытке защитить умершего господина.

- Нет! - великан Мик зарычал, как никогда прежде. Стальную деву смяло, будто ком бумаги. Наскочивший на своего главаря разбойник отшвырнул его в сторону.

Из воспоминания ситра Руна вышвырнуло, как незванного гостя. Он почуял, как его замутило - и стошнило остатками вчерашнего ужина.

Ситр послушно сидел в пузыре. Чародей, на миг потерявший бдительность его не беспокоил - знал, падлюка, что стены его узилища от состояния мага не зависят.

Ещё раз сплюнув, парень покачал головой. Остальные воспоминания не были столь яркими - сознание лесной бестии искажало картину, окрашивало в нужные цвета, заметно приукрашивало на свой лад.

- Зачем? - спросил у него чародей, и это было первым сказанным им словом за последние часы. Разрывать же собственное молчание ситр не стремился, но вдруг вытащил что-то из недр набедренной повязки.

Сердечный камень. Не узнать его в этой отполированной оглобле было затруднительно. Вот почему там, в Шпиле, он не спешил менять свой облик на звериный. Попросту не мог.