Последний из Двадцати

Он знал, что любопытство губит, но сдержать его в рамках было выше всяческих сил. Парень выдохнул и вдруг почуял, что ему страшно душно в этом доме и хочется наружу.

Чавьер терпеливо ждал.

- Камень... Почему ты хочешь, чтобы тебя превратили в камень? - вопрос был глуп, нелеп и оскорбителен. Руну казалось, что мастер разозлится, осыплет его бранью, не станет отвечать. Чавьер же оказался иного мнения и пожал плечами.

- Потому что я всегда и был камнем, - он поднял глаза на чародея, и его лицо расплылось в широкой улыбке.

Сбрендил. Теперь уже Рун был уверен на добрую сотню - ни один из Двадцати не обладал даже и близко таким потенциалом, чтобы наделить изначально неживое волью, мыслями и сознанием. Всегда получались только огрызки. Виска развлекала себя тем, что превращала в двигающихся кукол симпатичных крестьянок, но никогда наоборот.

Чавьер кивнул - недоверие Руна будто отразилось у него на лице.

- Я и не ждал, что ты мне поверишь, да ты ведь сам спросил.

Рун согласился. Совсем неважно. Если кто-то в мире готов помочь чародею, а в обмен просит глупость - то это его, глупца, на это право. Парень облизнул высохшие губы, поймал на себе ворох чужих взглядов. Устав ждать, крестьяне пялились в давно нечищеное, затянутое паутиной окно. Наверняка хотели увидеть, как Рун призывает проблемных бесов на их тощие спины.

- Чародейка. Я... пригодился ей в одном деликатном деле.

Застенные чародеи. Рун слышал, что у виранцев тоже есть маги, вот только их потенциал куда меньше любого из Двадцати. Либо Чавьер врал, либо... либо врал. Механик же, видя рост флегмы в собеседнике, ухмыльнулся.

- Да ты, я погляжу, мне не веришь! Да только мне твоей веры, что корове кизяк - никогда не требовалось. Смекаешь, а? По рукам?

Мастер как будто давно уже обратился в комок нетерпеливости. Рун посмотрел на протянутую ему ладонь, сказал самому себе, что обязательно ещё об этом пожалеет, и шлёпнул своим согласием в ответ.

***

На улице их ждали соглядатаи. Крестьяне почтительно держали дистанцию, забыв обо всём на свете. В хлеву завывали недоенные коровы, чей-то кабанис гулял по огороду и мрачно жевал всё, что попадалось на пути. Скулила собака на привязи.

Боятся, понял Рун. Ему хотелось бы улыбнуться - его всегда пытались убедить в том, что страх, в первую очередь, связан с уважением.