Да, урук-хаи мы!

Ветер швырял нам в лицо шрапнель из снежной крупы, злобно выл, пытаясь сдуть нас вниз, в пропасть, но мы упрямо лезли вверх, цепляясь за мокрый снег. До вершины оставалось совсем немного, считанные метры, и очередной порыв холодного ветра вдруг принёс с собой не только звуки мелодии и хлопья мокрого снега, но и тошнотворный запах разлагающихся тел.

Я вспомнил вдруг, что это означает. Ничего хорошего. Я тут же заткнул уши пальцами, невыносимо страдая от того, что мне приходится лишать себя этих прекрасных звуков, но как только я это сделал, вместо пения стали доноситься только клёкот, вопли боли и отвратительный хохот.

— Стойте! — приказал я, перекрикивая шум ветра, но даже если бы меня услышали, то всё равно бы не послушали.

Мои проводники продолжали карабкаться наверх, игнорируя всё остальное. Им теперь было плевать на всё, кроме свербящей в мозгу песни, плевать и на меня, и на родную деревню, и на осторожность.

Лургуш поскользнулся на камне и едва не полетел кубарем вниз, мне чудом удалось удержать его на тропе, хотя все остальные даже внимания не обратили на это.

Пока я его ловил, пришлось вытащить палец из уха, и песня зазвучала с новой силой.

Пришлось импровизировать. Я принялся горланить другие песни, все подряд, лишь бы перебить её гипнотизирующее звучание, орать всё подряд, начиная от дурацкой русской попсы и заканчивая вечными хитами, и как только я забывал слова, тут же переходил к следующей песне, без всякого промедления миксуя их в ужасное попурри.

— Тополиный пух, жара, июль! Ночи такие тёплые! — хрипло вопил я, сбивая дыхание.

Надо признать, это помогало. Навязчивые бодрые мелодии заедали в голове, позволяя полностью игнорировать колдовское наваждение. Мои проводники ушуршали вперёд, обогнав меня, так что я шёл по их следам, распевая старые хиты.

Последний отрезок пути пришлось карабкаться по скользким, почти отвесным скалам, отчаянно цепляясь за мелкие выбоины и неровности, и мои проводники, презрев опасность, быстро взбирались наверх.

На их лицах застыли широкие улыбки, они перестали воспринимать реальность, оставшись наедине с песней, зовущей их к себе. Зогнаб, поднимаясь по скале, вдруг оступился, разжал пальцы и полетел вниз, не издав ни звука. На его лице по-прежнему виднелась улыбка, даже когда он ударился об острые камни ниже по склону и кубарем покатился в пропасть уже мёртвый. Я осторожно начал подниматься, не прекращая петь свои мелодии.

— Младший лейтенант... Мальчик молодой...