Детство Безликой. Том первый.

Черепа первыми стали использовать Волкодавы, но Ревнители пошли дальше простых подвесок, нередко на доспехах сверкали кости, щиты могли оказаться украшены целыми человеческими скелетами, порой сложенных наподобие змеи, чтобы лишний раз внушить в врагов страх перед Ангелом Слез. На стальных пластинах предплечий тускло пожирали свет свечей и люстр чешуйки демонического панциря, имеющие форму листьев клена, чье острие было направлено на сияющие золотой гравировкой перчатки. “Истина - наш меч”.

- Гласила надпись на левом кулаке, на нем же имелся ряд небольших но плотных шипов. “Стойкость - наш щит”. - Надпись на правой, где, казалось, имелось дополнительное уплотнение, возможно, чтобы при ударе о щит нивелировать нагрузку на кисть. На угловатом, остром шлеме, с решетчатым забралом и конским волосом, окрашенным в серебристо-зеленые цвета, что сейчас стоял на столе около Годрика, тоже имелись узоры в форме змей. По бокам шлема сияли золотом еще две надписи, вырезанные на стали: "Вера - наша гордость” и “Война - наш долг”. Около пояса, с вырванным демоническим глазом по центру, вставленным в серебряную оправу, сиял острыми, окровавленными зубцами моргенштерн, украшенный подвешенными за стальные нити черепами, что при ударе друг о друга, начинали стучать своими зубами. Великолепный осадный щит, с которым я лишь недавно сравнялась по росту, висел за спиной, прикрепленный за рукоятку с помощью обычной веревки. К сожалению, гравировок мне видно не было. Лицо Годрика было жестоким, властным, высушенным и мрачным, несмотря на ломкий, высокий и ничуть не глубокий голос, который заставлял каждое его слово звучать претенциозно и несколько капризно. Он не внушал собой страх, как то могли делать иные магистры орденов и диктаторы войны, но вызывал уважение, почет и некий трепет, как при взгляде на икону. Он действительно был словно святой, благословенный Близнецами, такой же отрешенный от людского, ведомый идеалами и честью. За один лишь только его взгляд, полный боли, берущей свое начало в древности, он казался ожившей фреской, картиной, сошедший с мольберта, чтобы нести Их слово, и Его волю. Зрачки магистра давно потеряли свой цвет, медленно подступающая слепота размыла их, не давая прочесть мыслей и эмоций, но открывая бесконечный простор для фантазии, словно чистый холст, на котором ты сам выводишь эмоции и мысли.