Скуф. Маг на отдыхе

Канцелярия целым табуном копошится на участке, Гринёв выслужил себе очередную медальку, а нам здесь делать больше нечего.

— По машинам! — крикнул я альтушкам и залез на мотоцикл. — Едем отмечать!

Ну да.

Отмечать.

Во-первых, это полезно. Девки сражались на пределе возможностей, и теперь их организмам обязательно нужен выплеск эмоций. И будет он выражен в истериках и самокопании или в веселье и заздравных тостах — две большие разницы.

Ну а, во-вторых, это нужно, чтобы закрепить в их головах правду. А правда в следующем: вместо того, чтобы терзаться тем, что мы тут кучу человеков покрошили, нужно похвалить себя за то, что очистили родную землю от такой гнили, как Кочетков и те, кто согласился работать на такую падаль.

Уверен, что многим после кончины графа станет полегче дышать.

И предки, которые каждый бой завершали пиром, делали это неспроста. Тоже кой-чего понимали в психологической реабилитации.

— Поехали! — крикнул я и развернулся на сто восемьдесят, взрывая задним колесом землю.

Не зря всё-таки тренировался…

— «У Алёшина»? — скривившись, прочитала название Фонвизина.

— Ну да, Ваше Сиятельство, — хохотнула Дольче. — Не «Метрополь».

— Это, кстати, уже после ребрендинга, — объяснил я. — А раньше оно вообще называлось «Тополёк», так что сейчас ещё ничего. Но! — я назидательно поднял палец вверх. — Не суди книгу по обложке. Пойдём-пойдём…

Все десять лет, что я живу в Удалёнке, в пяти километрах от неё действует это чудесное придорожное кафе. Да, неказистое. Да, во многом отставшее от времени.

И да, на банкетах здесь до сих пор печёному поросёнку рисуют майонезом спиральку на щеках.

Но чёрт…

Как же здесь вкусно!

И всё благодаря шефу. Сан Борисыч Алёшин — приятный лысый мужичок, лицом неуловимо напоминающий рыбу дорадо. Властелин кулинарии, маэстро вкусов, и лучший друг моего желудка.

При этом человек с необычайно тяжёлой судьбой.

Дело в том, что пусть талант к кулинарии Сан Борисыча был неоспорим, душа его лежала к совершенно другому.

К чему?

Да он, по ходу, и сам не знал.

Но увольняться пытался только на моей памяти раз двадцать. То в таксисты подавался, то в риэлторы, то косметикой торговал, а то заделывался покерным профи. То ещё что-то; занятий его не счесть.

Короче говоря, на Алёшина накатывало что-то такое сезонное, из-за чего он традиционно громил посуду, орал о том, что вертел всех вокруг своей оси, хлопал дверью и уходил.

— Ненавижу, Иваныч, — несколько раз плакался мне Сан Борисыч. — Ненавижу всё это. Кастрюльки-сковородочки.