Усилитель

Отец Игнатий присел около головы ребёнка и негромко забормотал слова молитвы, а Татьяна, упав на колени, села рядом, и, взяв в свои руки тонкую, холодную и бледную ладонь ребёнка, тихо плакала. Ещё через минуту подошла и встала неподалёку игуменья, несколько монашек и прихожанок. Отдельной стайкой молчаливо стояли дети из приюта. Собравшиеся или молчали, или негромко шептали молитвы.

***

Я умер. Я чувствовал своё тело, но не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Яркий свет бил в глаза, это было неудобно, но прикрыть глаза я тоже не мог.

Я слышал жуткий протяжный вой Красавки и понимал, что она сейчас оплакивает мою смерть. Чувство благодарности шевельнулось в душе, захотелось, как я делал каждый день, провести ладонью по её гладкой шерсти. Но пальцы меня не слушались, я лишь чувствовал, как они остывают. Обида на то, что я не успел сделать и узнать так много интересного, сменилась спокойствием – значит, такова воля Его и таков мой Крест.

Ещё через минуту мои уши услышали топот, треск разрываемой рубашки и несколько толчков в грудь.

На губы надавили чем-то влажным, и в рот под давлением хлынул воздух – непривычно тёплый и непривычно под напором. Зачем это? Всё кончилось… но встать и объяснить дяде Толе и дяде Виктору, что ничего делать не надо, что так и должно быть, что надо смириться и принять то, что уже произошло, я не мог и поэтому отстранённо, с недоумением воспринимал их действия.

Снова толчки в грудь, поток воздуха в рот. Неясный шум, лай Красавки, поскуливание щенков. Вскоре к этому фону присоединился голос, читающий «Отче наш», в котором я узнал отца Игнатия.

Узнал с трудом – я привык к его размеренному и безэмоциональному речитативу, которым он вёл службы в храмах, а сейчас его голос сипел и срывался: – И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим… Сквозь шум пробивался и плач Татьяны и её шёпот: – Господи, помоги! Не забирай его, Господи! Спаси и сохрани!

Я вспомнил, как недавно читал притчу об умирающем, около одра которого собрались его родственники и друзья.

Я тогда ещё подумал, что счастлив человек, которого в последний путь провожают те, кого он любит. Я умирал на руках тех, кто был мне дорог. Эти люди всегда дарили мне счастье. Я попробовал улыбнуться, вспомнив эти счастливые моменты, но не смог – ни один мускул не был мне подвластен. Запах мирры и ладана витал в воздухе: так всегда пахло от отца Игнатия и в храмах, и этот тонкий запах успокаивал меня… Всё большее умиротворение охватывало меня.