Искоренитель

Староста мигом опорожнил посудину до половины:

– Лично вас, и только! Не хотелось мне, чтобы с нечистью поганой несведущий люд разбирался. Но вам-то наверняка виднее кого в спутники принимать!

– И куда это Военег запропастился? – с трудом глотая ледяную медовуху, я глубоко вдохнул.

– В Клёновке ваш соратник остался. Мы уж по потёмкам давеча туда отправились, а опосля он вернуться наказал. 

– Зачем ему вы понадобились?

– Хотел от напасти уберечь, полагаю. О Пограничье ведь и по сей день слухи тревожные ходят, вот и не хотел он мне судьбу тамошнего старосты подсовывать.

– То почти десять лет назад было…. А вернуться почто наказал, и это в одиночку то? После того как от беды огораживал?! – подозрительно косясь, Ефимий вскочил на ноги.

– Ни к чему гневаться, офицер. Меня Военег уверил, что нет более угрозы для села нашего, а потом намекнул, что с ним оставаться опаснее намного! – староста говорил спокойно, но настойчиво и громко. – Я ведь не один, а с молодцами своими вертался.

Допив чарку, староста поспешно удалился.

Ефимий к двери прильнул и взглядом недоверчивым гостя проводил. После, выждав момента, он обратился к Дарье:

– Что крутишься всё, милейшая? Ты-ка лучше вот что, Дарья, мужиков позови да пусть снесут тела паршивцев этих к погосту. Не хватает тут волков ещё, или иных, каких, трупоедов, для меча искоренителя! – он указал на меня.

Девушка лишь отрывисто кивнула и, кончив причитать да старательно размахивать грязной тряпкой, балахон накинула и в дверях скрылась. 

Мы долго ещё с офицером в безмолвии сидели, и остатки пищи доедали. Нутро неладное чуяло, подвох некий, а суровый взгляд вояки только укреплял догадки да тревогу усиливал.

С потолка, змеясь в огоньке свечи мерцающими бликами, ползла тоненькая, что волос младенца нить воды, перемешиваясь с покрывалом крови и отсыревшей соломы на полу, которая отдавала смертью.

В селе неспокойно было: к корчме то и дело подходили посетители, а затем, убедившись что за дверью кто-то есть, тут же разбегались. По грязи да рытвинам непролазным хлюпали конские копыта, нося всадников туда-сюда, звонарь набат отстукивал, издали доносился плач баб и разъярённые вопли мужиков; иногда корова где-то на околице мычала.