Эмиссар

Через секунду вибрация уменьшилась, а из подвала донёсся дикий рёв голодного животного, на что Ашхуна ответил рёвом не менее ужасным, которым, как я думаю, он призывал соплеменника к себе.

Наступила тишина, во время которой я вышел из оцепенения и сделал шаг назад, под тихий звон ударяющихся друг о друга серебряных столовых приборов. Все в один момент обернулись на меня: Яровой с внезапной догадкой, Ашхуна со звериной яростью, остальные бойцы с ужасом.

-Юсупов!!! Доставай!!! – Яровой выкрикнул это и попытался допрыгнуть до меня, достающего свёрток со спасительным оружием.

Однако, Ашхуна оказался и быстрее, и сильнее Ярового, отлетевшего в сторону от одного маха руки дьявольского отребья. Я, в спешке, достал свёрток и разворачивал его, когда надо мной нависло это чудовище.

Картина навсегда останется в моей памяти: я поднимаю на Ашхуну свой взгляд, свёрток держу двумя руками, а чудовище смотрит на меня алыми глазами с чёрными зрачками. Из зубастой пасти, измазанной кровью, торчат огромные зубы, похожие на ножи.

Тварь явно улыбается. Мои руки трясутся, и из них выпадает, с громким звоном, шесть столовых приборов, заточенных, как бритвы. Ашхуна видит серебро, его глаза расширяются, и в тот же миг он впивается своими огромными зубами мне в плечо. Адская боль пронзает сознание, кровь, под сильным давлением, мчится в пасть чудовищу. Проходит секунда, может две и тварь с отвращением отстраняется от меня, выплёвывая мою ярко-красную кровь. Следующим ударом Ашхуна отбрасывает меня в самый центр чаши, полной трупов ни в чём не повинных людей.

Я не знаю, почему Ашхуне была противна моя кровь, но могу сказать одно: в восемнадцать лет я был чист и душой, и телом. Да, я убивал людей, но делал это потому, что война забирала больше жизней, и я хотел остановить весь этот ужас. Я был ребёнком, которого научили биться за свои высокие идеалы и за свой народ, и я это делал очень хорошо. Думаю, что Ашхуне пришлась не по нраву моя чистота.

Я встал на четвереньки, голова шла ходуном, перед глазами мутная плёнка, но оставаться лежать нельзя. Чувство отвращения, жалости, ужаса окутывали меня, когда я упирался руками на ещё тёплые тела женщин и детей. Плечо пронзила острая боль, при попытке подняться с колен. Сцена жестокой, кровавой бойни не собиралась останавливаться. В подвале закричали ещё двое чудовищ, а я просто хотел перевести дыхание и выбраться из кровавой чаши.