Шут и трубадур

Шут родился и вырос в этих краях — и знал, что в залитых лунным светом полях сейчас со стонами шмыгают домовые, чьи дома были сожжены или разорены, что в черных канавах вдоль дороги лежат сейчас мрачные пати, вглядываясь в темноту бессонными красными глазами, что дикие торни рыщут в этот час у деревенских околиц в поисках непослушных детей и перекликаются с магронами, сосущими кровь у путников, которые забыли помолиться на ночь...

Шут задрожал от порыва ночного ветра, встал и нерешительно оглянулся.

Но во дворе за его спиной храпели твари куда страшнее всех пати, магронов и домовых — и он шепотом прочитал молитву, перекрестился и выскользнул за ворота в кишащую нечистью ночь.

8

Нечисть не тронула его.

Шут дал крюк по полям, чтобы обойти то место на берегу, где недавно сидела русалка; пробрался сквозь высокую траву к дороге — и едва не наступил на пати, черным пятном лежащего на обочине.

Пати с печальным воем метнулся в поля, а шут бросился бежать к заброшенному замку, который был уже совсем близко.

Он влетел в распахнутые ворота, перебежал через двор и упал спиной на каменную стену, задыхаясь от ужаса, крестясь и призывая богородицу. Но скоро шут понял, что никто не гонится за ним: наверное, пати испугался не меньше его самого и теперь отлеживался где-нибудь в траве, призывая на помощь князя тьмы, покровителя всех нечистых...

На всякий случай шут пробормотал заклятие против ночной нечисти, начертил у себя на запястье охранный знак — и крадучись пошел вдоль стены донжона.

Остановился под одним из окон и дважды крикнул неясытью; глухое эхо отразилось от пробитой стены и завязло в густой темноте.

Замок молча смотрел на шута множеством ослепших окон и бойниц, но по углам двора иногда раздавались чьи-то осторожные шаги и глухо лязгало железо о железо — должно быть, это бродили призраки тех, кто был убит здесь во время «Божьего перемирия» и чьи души до сих пор не нашли отмщения и покоя.

..

Шут опустился на корточки, бросил узелок и обхватил голову руками. Он хотел молиться, но слова молитвы не шли ему на ум.

Чьи-то тяжелые шаги прозвучали совсем близко, скорбный стон оледенил душу шута: может, это бродил сам барон, похороненный в чистом поле без креста и без отпевания?

«Господи, будь милостив к рабу своему и прими его в царствие небесное...»

Сверху раздался тонкий свист, и все вздохи и шаги в темноте мгновенно смолкли.