Шут и трубадур

А шут смотрел на него из своего ненадежного убежища — и почему-то не испытывал к трубадуру ненависти и отвращения, какие испытывал ко всем остальным, прежде так восхищавшим его, «добрым рыцарям». Может, песня была тому виной, только Юджин напрасно твердил себе, что ему ли не знать: нет на свете никаких добрых рыцарей, а есть лишь убийцы, свиньи и скоты...

— ...В дорогу, мой друг, в дорогу!

Она для тебя открыта.

Проляжет твой путь от моря

До чащ Торнихоза темных.

Да будет с тобой удача,

Лишь богу молись усердно,

Чтоб конь не подвел внезапно,

Чтоб меч не сломался в битве!

Рэндери замолчал и стал со свистом вращать меч над головой.

По свисту определялось, хорошо ли заточен клинок, и трубадур, по-видимому, остался своим доволен. Он сунул меч в ножны, подобрал железную перчатку и побрел по двору в поисках второй, бодро чертыхаясь оттого, что ее не получалось найти...

Шут понял, что странствующий рыцарь собирается в путь.

Силач и победитель, верхом на могучем коне, скоро он отправится навстречу подвигам и приключениям, а шут останется шутом на залитом вином дворе, потехой для мерзавца, оскорбляющего его сестру.

.. Как должен был бы поступить рыцарь (которым он еще недавно хотел стать) с подобным человеком?

Шут хотел в тысячный раз броситься на эту мысль и придушить ее, но не успел.

Страшный рев потряс стены замка и гулко раскатился над двором: так мог бы реветь запертый в винном погребе великан-людоед, в ярости круша пустые бочки. Некоторые рыцари очумело приподняли головы, Кристиан Рэндери прервал поиски перчатки и с интересом обернулся к дверям замка.

Новый порыв рева, в котором уже можно было различить отдельные проклятья, вынес из дверей старуху, приставленную Робертом Львом к его «жестокой донне».

Крестясь и приседая, старуха распласталась по стене. В следующий миг из двери вывалился сам Роберт Лев и, подобно настоящему льву, с рычанием пал на четвереньки. В отличие от Рэндери он все еще находился во власти вчерашнего веселья, и вид у него был — хуже некуда.

Волосы и усы Льва торчали дыбом, одна щека была ярко-красного, другая — мертвенно-белого цвета; одежда графа выглядела так, словно его долго жевало какое-то чудовище, но, не прельстившись вкусом, выплюнуло обратно… К тому же ее украшали густые потеки вина, как будто граф провел беспокойную ночь в винной бочке.

Лев с трудом встал, сделал три шага, споткнулся о спящую собаку и растянулся во весь рост с тем же людоедским ревом.